Онтология не знает ответа на этот вопрос. Она не знает, что делать с субъективностью, ибо пытается вывести из субъективности «фюзис». Западная философия говорит нам о важности знания и неважности веры. Она убеждает нас в тождестве сенсориума человека и животного и не замечает их различия. Поэтому она не пытается понять, чем существование чувственных вещей отличается от существования сверхчувственных вещей. Мы знаем, что дерево растет и существует, а свобода не растет, но тоже существует. Причина существования дерева в самом дереве, а причина существования свободы не в свободе, а в нас. Она есть, если мы хотим, чтобы она была. Современная философия не знает, что нам делать с призраками: превращать ли их, «оестествляя», в сущее или же отдавать их в распоряжение ничто, сделав вид, что их нет. А на нет, как говорит русский язык, и суда нет. Онтология пытается решить проблему призрака в рамках инклюзивной философии.
Изъян инклюзивной философии состоит в том, что она полагает сознание в качестве знания. Но это ошибка, ибо знать мы можем природу, а сознавать мы можем только самих себя. Знание не имеет никакого отношения к сознанию. Первый признак сознания — это вера. Где появляется сознание, там появляются и призраки. Если мы превратим призраки в такое же сущее, как дом, стакан и всякие живые существа, то тем самым мы создадим второй «фюзис», относительно которого будем пытаться вновь строить знание, превращая «нечистую силу» в некое сущее. Что нам это дает? Это дает нам философский «инклюзив», то есть включение сверхчувственного в пространство чувственного. Но это обман. Никакой второй природы нет. Есть одна природа, и она всегда первая.
Всеединство сущего дает нам возможность мыслить сущее как некую сеть. Но какой ценой? Ценой отказа от возможности мыслить человека. В чем особенность этой сети? Ее особенность — в логически однородных переходах. В том, что она мыслится как решетка Мондриана, горизонтально, или как одно и то же во всех направлениях, как то, что просто есть. Один элемент сети, как коробки Джадда, ничем не отличается от другого элемента сети.
Онтологически между всеми этими вещами мы не найдем никаких непреодолеваемых границ. Любое сущее может упорствовать в своем существовании. Таков итог философского развития западной мысли.
И даже Хайдеггер, один из самых влиятельных философов Европы, так и не смог объяснить, что поддерживает это упорство. Если бытие больше, чем человечество, то dasein не экзистирует, а просто существует как вещь, ибо причина экзистирования лежит в человеке. А он для Хайдеггера меньше, чем бытие.
Хайдеггер предложил бытие отличать от сущего. Для чего? Для того, чтобы среди всего сущего выделить одно, особенное сущее. Под этим особенным именем у него скрывался человек. Особенность его состояла в том, что у него не было прямого доступа к вещам, к их истине. Чтобы эта доступность появилась, ему, по мысли Хайдеггера, нужна была помощь бытия, отличного от существования. Но что такое бытие? Хайдеггер не нашел ничего лучшего, как определить его в качестве того, чего нет, но что всё-таки дано человеку. То есть определить его как призрак.
Западная философия отклонила мысль Хайдеггера как недостаточно инклюзивную. Его бытие выходило за пределы сущего, указывая на некую вертикальную структурированность мира посредством невесть откуда взявшегося экзистирования.
Хоррор современной западной мысли предал забвению несомненную роль зеркала в работе исключения призраков из региона сущего. То, что существует, отражается в зеркале. То, что не существует, не отражается в зеркале. Данность того, чего нет, в зеркале не отражается, ибо она учреждается сознанием. Ее нужно исключить из сущего. Зеркало также не отражает времени. Следовательно, и время нужно исключить из сущего. Но инклюзивная философия этого не делает.
Для того чтобы можно было восстановить «исключающее» мышление в современной философии, нужно было когда-то перестать мыслить мир как сущее. Философия усилиями немногих перестала быть онтологией. Она стала антропологией. Как же теперь нам нужно мыслить мир? Теперь нам нужно учиться мыслить не мир как сущее, но человека как субъективность, как то, чего нет, но что учреждает себя посредством того, что ему дано. А что нам дано? Сон и грезы. Для этого всю философию нужно будет свести к ответу на вопрос «Что есть человек?». Что это значит? Это значит, что теперь нам придется, хотим мы того или нет, изменить свое понимание реальности.
Реальность — это не только вещи, но и призраки вещей. Вернее, всякие вещи и есть призраки. Почему призраки? Потому что, когда мы, например, смотрим в зеркало, мы в нем видим вещи, а призраки не видим. Призраки, которые рассматриваются нами как призраки, перестают быть призраками. Призрак только тогда дается нам как призрак, когда он воспринимается нами как вещь.
Иными словами, имея дело с реальностью, мы всегда будем находиться в такой ситуации, в которой мы можем за вещи принимать призраки и, наоборот, за призраки принимать вещи. И ничто нас не может избавить от этой двойственности. Следовательно, всякую реальность необходимо полагать как нечто двусмысленное, галлюцинаторное. Имея в виду эту двусмысленность, мы теперь можем поставить вопрос о проблеме идентичности человека.
Что это за проблема? Ее суть состоит в том, что человек, с одной стороны, есть как сущее, а с другой — как данное. Тем самым он обнаруживает несовпадение с самим собой. Если человек учреждает одни данности, он один. Если он учреждает существование других данностей, он другой. Учрежденное становится условием существования учредителя. Поэтому и возникает вопрос: кто он сам по себе? Но и самого по себе его нет. Он всегда либо больше себя, либо меньше себя. Почему он больше или меньше себя? Потому что он не есть то, что он есть. Несовпадение с самим собой происходит из-за того, что человек изначально принужден наделять существованием объекты своих представлений. Что ему дано? То, что он учредил. При помощи этих данностей он либо включает себя в некое целое, либо исключает себя из него.
Зачем человеку эти данности, нельзя ли ему обойтись без них? Данности человеку нужны для того, чтобы посредством них расширять реальность и в этом расширении вести жизнь не в качестве animalitas, а в качестве humanitas, то есть человека. Убирая данности, мы тем самым превращаем человека в животное. Расширяя реальность, мы, люди, существуем в этом расширении независимо от реальности. Признание этой независимости выражается в мысли о том, что человек есть не космическое существо, а аутистическое.
Поэтому нет таких правил и норм, следуя которым можно было бы воспроизвести человека по законам мира, ибо сам он существует по законам сновидения.
Иначе говоря, если человек существует, то у этого существования нет сущности. Но как же нам тогда понять, почему в России люди идентифицируют себя как русские, а во Франции — как французы? В соответствии с чем? С какой сущностью, если ее нет? При этом все мы говорим, что у нас есть какое-то «я». Куда девается это «я» в том случае, когда человек говорит «мы», а также в том случае, когда он говорит «они»? Почему он иногда отождествляет себя с чем-то, а иногда возражает против отождествления? Ответ на эти вопросы прост: только у существования без сущности может возникнуть «я». Почему? Потому что существование без сущности есть существование во времени. Во времени всё тленно, всё исчезает. Нет ничего такого, на что можно было бы опереться. Только «я» человека неизменно во времени, ибо его нет. Оно, в отличие от вещей, не старится, не разлагается. На него мы и опираемся. Оно-то как раз и есть то, что возникает в нас не по законам мира, а по правилам сновидения.
Не свидетельствует ли всё это о том, что все наши попытки найти какой-то культурный код у человека никакого смысла не имеют? Сама идея кода возникает как натурализация того, чего нет. Как самообман инклюзивного мышления.
В чем изъян этого мышления? В том, что оно мыслит человека как сущее. Но мыслить человека как сущее — значит не мыслить то, что ему дано. Вернее, не мыслить то, что он учреждает как сущее посредством веры. Мыслить человека — значит мыслить его раздвоенность в нем самом. Поскольку человек не совпадает с самим собой, он преодолевает это несовпадение в причастности к тому, что дает ему тождество с собой. И неважно, будет ли это тождество достигаться посредством учреждения «я», «мы» или еще каким-то способом. Если бы человек изначально совпадал с самим собой, то никакая бы сила не заставила его жить с другими, такими же, как он, во времени. Если бы у человека была сущность, то его существование не нуждалось бы ни в какой культуре. Он был бы уже заранее закодирован посредством своего тела. Человек свободен от всякого кода, но поэтому он принужден к тому, чтобы начинать свою жизнь с первого шага, то есть с учреждения себя как причины реальности. Не об этом ли спорили Августин и Пелагий?
Что такое культура? Это то, что есть в нас, но от нас не зависит. Никто из нас не учреждает культуру как культуру. Культура дает нам тождество с самими собой ценой лишения нас свободы воли. Культура ставит нас вне морали. Либо мы вне культуры и тогда у нас есть мораль и мы свободные существа, либо у нас есть культура и тогда мы стоим вне морали и у нас нет свободы выбора.
О чем спорили когда-то Пелагий и Августин? О коде. Августин говорил, что код есть. Пелагий говорил, что никакого кода нет. Что кодом называл Августин? Грех. Вернее, чувство греха. Если ты родился, то ты уже греховен и ты лишен свободы. До того, как Адам и Ева съели плод познания, человек был свободен, а это значит — и морален. И никакой культуры у него не было.
Что говорит Пелагий Августину? Нет, человек всегда свободен, то есть всегда морален. Никакая культура не может связать ему руки, наши руки всегда развязаны, и мы всегда бескультурны.
Как понять, куда попадает младенец, умирая? Пелагий говорит, что в рай, ибо он невинен. Августин возражает: нет, он попадет в ад. Почему? Потому что он виновен в том, что родился. То есть он уже закодирован грехом. Сегодня, когда мы говорим «код культуры», мы думаем, что он действует в нас наподобие генетического кода в биологии. Но это иллюзия, обман. Прав не Августин, прав Пелагий. «Культурный код» — слова, которые говорят, что мы знаем, как устроена природа, но не знаем, как устроен человек. Но как устроен человек? Он устроен не структурно, не как вещь, а как призрак, в нем нет никакой сущности.
«Быть способным на мысль — значит быть способным на жестокость, способным сказать самому себе: это так, как бы мне ни хотелось бы». М. Мамардашвили. Эстетика мышления
Мераб Мамардашвили
Мераб Мамардашвили (справа) с товарищем«Глобализация, с которой мы имеем дело, — это неправильная глобализация, это глобализация рынков, но не администрации и бюрократии. Нужен кровавый период, должны произойти мощные глобальные войны, радикальные революции для того, чтобы отрезать всё прошлое и уничтожить традиционные привилегии. Это займет очень много времени, и я думаю, что мы пока даже не стоим на пороге этого периода. Возможно, он уже не за горами, но мы его ещё не видим.
— Кожев писал, что люди становятся животными после уничтожения всех архивов. А если даже эти архивы остаются, они не понимают, что там написано. Они могут их сохранить, но их голова занята актуальными материальными интересами и удовлетворением актуальных желаний, поэтому они не понимают, что живут в постистории. Вопрос, есть ли архив или нет, — никакой роли не играет. Например, сейчас есть архивы, и никто их не понимает. Мы сейчас пользуемся гуглом: вот можете прогуглить того же Кожева, вы получите миллион с чем-то каких-то сайтов. Ну и что? Ну прогуглили, ну и закрыли. Всё, что было в прошлом, что связано с интеллектуальной работой, либо исчезло, либо стало никому не нужным.
— Мне всё же интересно, что происходит с современным человеком? Какого рода антропологические трансформации мы переживаем сейчас? Кем мы становимся? Животными, художниками, кураторами, утопическими коммунистами?
— Произошла абсолютно полная ликвидация культуры, которая обвально началась в 1980-х годах и которая привела к тому, что все интеллектуальные, культурные традиции просто исчезли. То есть люди не имеют более никакого культурного запаса, они всё забыли. Соответственно, люди определяют себя по минимуму. Например, это может быть религия, религия минус теология или секулярный национализм. Недавно была дискуссия по поводу генетический манипуляции в США — разрешать её или нет. Там приняли какие-то решения, меня это волновало мало, но я обратил внимание на преамбулу, в которой было написано: «Как известно, Бог создал человека с телом и душой, то есть он состоит из двух частей, рассмотрим сейчас телесную». Иначе говоря, для американского конгресса, который выбирают американские граждане, всех этих тысячелетий, Платона, Гегеля, Маркса и прочего не существует. То же самое происходит, когда идут дискуссии о падении морали. Раньше это всё было только в Америке, теперь в Европе: в студию приглашают представителя идеализма — священника и представителя материализма — предпринимателя. Иначе говоря, все интеллектуальные, философские традиции стерлись, утратились.
Я интересовался исламом, и есть такой очень хороший автор Абдель Якхаб Меддеб, который преподает в Париже ислам. Он говорит так: «Все эти люди а) ничего не знают об исламе и б) ничего не хотят о нём знать». То есть современный ислам сейчас базируется на абсолютном забвении какого бы то ни было знания о нём. Это же относится к русскому православию: с одной стороны, говорят «православие», а с другой — ни Флоренского, ни Бердяева. Иначе говоря, современный человек определяется по минимуму. Он, конечно, не определяется как животное, потому что животное — это слишком тонко, изощренно. Скажем так: современного человека определяют этничность и внетеологическая религиозность.
— А почему религия так привлекательна до сих пор, помимо того что она даёт человеку какую-то точку опоры, какую-то идентичность?
— В рамках этой ликвидации культуры произошел ещё и слом всех социальных механизмов медиации. Раньше были какие-то дворянские собрания, купеческие собрания, пролетарские партии. Теперь всё это исчезло, есть только экономика, работа и семья. Нет никакой социальной системы, социальной медиации, то есть человек ни во что не включён. А люди хотят быть во что-то включены, они хотят иметь платформу, где они могут встречаться с какими-то людьми или не встречаться с другими. То есть они должны иметь какую-то формальную основу для объединения, потому что фактическая отсутствует: гражданское общество разрушено. Когда они определяют «свой/чужой» — этот момент выбора является моментом вступления на политическую арену. Но для этого выбора сегодня нет никаких оснований. Карл Шмитт ещё в 1930-х годах сказал, что основания для этого приобрели субъективный, иррациональный характер. Это различение происходит по минимальному признаку — знак принадлежности или непринадлежности к какому-то этносу, к какой-то религии. Это, конечно, фикция. Но эта фикция важна, потому что, если её не будет, люди не будут способны к политическому поведению. Но люди все ещё хотят себя идентифицировать как политических животных.
— Я бы сказала, что это подтверждает прогноз Маркса, который утверждал, что культура и все эти богатства и ценности нашего культурного наследия исчезают вместе с традиционными институциями. И ответственность за это Маркс возложил на капитализм, который, как известно, уничтожает всё святое. И это очень амбивалентный момент — с одной стороны, это грустно, но, как говорил Хайдеггер, где опасность, там и спасение.
— Это просто так. Я думаю, что идея конца истории Кожева заключается в том, что так произошло и уже больше никогда ничего не изменится. Всё, что будет потом, уже будет так, как оно есть сейчас, но в более универсальных и очевидных формах, чем сейчас.
— Последний вопрос о смерти. Меня очень заинтересовало ваше рассуждение о Малевиче и его утопии: всех мертвых надо сжигать и прах не развеивать, а делать из него лекарство, которое будет помогать нам продлевать свою собственную жизнь и здоровье.
— Я считаю, что произошел серьёзный сдвиг. Традиционное постплатновское представление о смерти было связано с ожиданием, что душа вечна, а тело нет. Мы считаем наоборот — душа гибнет, а тело продолжает жить. Соответственно, ставка делается на тело, и если говорить о Федорове, то его работы были напечатаны примерно в то же время, что и «Дракула» Брэма Стокера. На самом деле это одна и та же линия мысли. Она связана с привилегированием тела по отношению к душе, ведь вампир — это человек, у которого нет души, но есть тело, и для него это хорошо. Я писал об изменении образа вампира — начиная с Брэма Стокера до нашего времени. Вампир Стокера пытается соблазнить каких-то девушек, но девушки от этого мучаются и умирают, и сам он непривлекателен.
Но если мы возьмем современные фильмы, то вампир становится всё более сексуальным, всё более привлекательным и единственным среди всех — с хорошими манерами и хорошим образованием. Почему? Потому что он — так же как и все остальные люди — не читает книг, но зато встречался с их авторами лично — с Декартом и так далее. Он живёт в мире, где все впечатления только личные, поскольку культура уничтожена, но у него большее количество личных впечатлений. Наконец, в сериале «Сумерки» вампир всё время отказывается от девушки, которая пытается его соблазнить, он на протяжении всех трех серий отказывается от неё, то есть происходит полное переворачивание. И вампир фактически — это идеал современного человека, потому что он полностью достиг состояния жизни без души. Эта абсолютная бездушность и чистая телесность представляют собой культурный идеал нашего времени, которого, конечно, не каждому удается достичь».
