Онтокритика: КОРНИ профессии «человек»: государство

Я очень рад быть сегодня здесь, на праздновании новоселья Института Катона. Это новое прекрасное здание поистине соответствует тому интеллектуальному влиянию, которым пользуются Эд Крейн (Crane [президент Института Катона]) и его сотрудники.

Мое имя часто ассоциируется с афоризмом «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке» (There is no such thing as a free lunch), хотя не я его придумал. Мне бы хотелось, чтобы люди обращали больше внимания на другую фразу, которая действительно принадлежит мне, и, на мой взгляд, особенно актуальна для такого города, как Вашингтон: «Никто не относится к чужим деньгам так же рачительно, как к своим». У нас в семье есть такое развлечение: в долгих поездках на автомобиле мы коротаем время, подыскивая поговорки с противоположным значением. Вот например: «История не повторяется», но «Ничто не ново под луной». Или: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского», но «Тише едешь — дальше будешь». Противоположностью афоризма «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке» очевидно будет «Всё лучшее на свете даётся нам бесплатно».

В реальной экономике такой «бесплатный сыр» тоже существует — и ещё какой! Его дают нам свободный рынок и частная собственность.

Почему так велика была разница в уровне жизни по разные стороны линии, вдоль которой раньше проходила граница между Восточной и Западной Германией? Потому что западные немцы уже давно наслаждаются «бесплатным сыром» — относительно свободной, рыночной экономикой. Этим же объясняется разница в уровне жизни между Гонконгом и КНР, или благосостояние жителей США и Великобритании. Во всех этих случаях «бесплатный сыр» стал продуктом деятельности «невидимых институтов», возникновение которых, как подчеркивал Ф.А. Хайек (Hayek), является результатом деятельности людей, но не их намерений.

Сегодня мы, американцы, тоже можем полакомиться чем-то вроде «бесплатного сыра»: надо только оглянуться вокруг и увидеть, где он лежит. После крушения коммунистических режимов никто уже, кажется, не возражает против того, что социализм потерпел крах. Аналогичным образом, буквально все в той или иной степени согласны, что капитализм успешен. Однако во всех капиталистических странах из этого, судя по всему, сделали парадоксальный вывод: единственное, что нужно Западу — это больше социализма. Из-за явной абсурдности этой идеи на ней не стоит даже останавливаться; давайте лучше посмотрим, где мы можем найти практически бесплатный «сыр». Президент Клинтон (Clinton) говорит: от всех нас требуются жертвы, чтобы отдельным группам людей стало лучше. На самом деле нам требуется совершенно иное: отдельные группы людей должны чем-то пожертвовать, чтобы всем остальным стало лучше — вот вам и бесплатный, или почти бесплатный «сыр»!

«Бесплатный сыр» в госбюджете

Позвольте привести несколько примеров. Управление электрификации сельских районов (Rural Electrification Administration) было создано в 1930-х годах, когда 80% ферм в США не имели электричества. Когда все 100% ферм были электрифицированы, Управление занялось налаживанием телефонной связи в сельской глубинке. Сегодня все 100% ферм в США телефонизированы, но Управление не только продолжает существовать, но и живет припеваючи. Почему бы не упразднить это Управление, которое сегодня занимается лишь тем, что выдает льготные кредиты «избранным» — в основном электроэнергетическим и телефонным компаниям? Американскому народу это пойдет только на пользу: сэкономленные таким образом средства можно потратить на компенсации сокращения бюджетных поступлений в результате снижения налогов. Кто пострадает от такого шага? Горстка людей, получающих государственные субсидии, то есть живущих за счет остального населения. Вот вам и солидный кусок почти бесплатного «сыра».

Или возьмем другой пример, из области сельского хозяйства: это настоящая иллюстрация закона Паркинсона в действии. В 1945 году в аграрном секторе США было занято 10 миллионов человек — фермеров, членов их семей и наемных работников, а штат Министерства сельского хозяйства составлял 80 000 служащих. В 1992 году количество занятых в аграрном секторе составляло 3 миллиона, а штат Министерства сельского хозяйства — 122 000 человек.

Возьмите практически любую статью госбюджета, и вы увидите: почти везде существуют такие же возможности для экономии. Команда Клинтона говорит вам: причина всех этих бюджетных расходов состоит в том, что люди хотят пользоваться преимуществами, но из скупердяйства не желают за них платить. Это полная чушь. Людям эти преимущества вовсе не нужны. Возьмем такой товар первой необходимости, как сахар. Допустим, мы предложим американцам такой выбор: можно сделать так, чтобы сахар, который вы покупаете, изготовлялся только из свеклы и тростника, выращенных на территории США, а можно все устроить по-другому, сняв любые ограничения на импорт сахара из Сальвадора, Филиппин или других стран. Если мы поддержим «отечественного производителя», запретив импорт сахара, он будет стоить в два-три раза дороже. Как вы думаете, что предпочтут избиратели? Естественно, люди не желают платить дороже, однако узкая группа людей, требуя себе особых преимуществ, заставляет их это делать, и поэтому сахар в США стоит в несколько раз дороже, чем на мировом рынке. При этом мнения простых американцев никто не спрашивает. Нашей страной управляет вовсе не народ; это миф, сохранившийся со времен Авраама Линкольна. У нас нет «власти народа именем народа и во благо народа» [цитата из знаменитого решения Верховного суда США 1819 года]. Нами правит избранная народом бюрократия, действующая именем народа во благо бюрократии.

Рассмотрим еще один миф. Президент Клинтон заявляет, что он осуществляет реформы. Это утверждение ложно. Оно сходит ему с рук, потому что мы склонны рассматривать двенадцатилетнее пребывание у власти республиканских администраций Рейгана и Буша как один период. А это не так. За эти годы мы познакомились с «рейганомикой», потом «бушеномикой», а теперь и с «клинтономикой». «Рейганомика» основывалась на четырех простых принципах: снижении налогов, сокращении государственного регулирования, ограничении государственных расходов и неинфляционной монетарной политике. Хотя Рейгану не удалось полностью выполнить задуманное, он добился многого. Политика Буша была полной противоположностью «рейганомике»: увеличение налогов, усиление регулирования, рост государственных расходов. А в чем заключается политика Клинтона? Все в том же: увеличение налогов, усиление регулирования, рост государственных расходов. «Клинтономика» — это просто продолжение «бушеномики», а к каким результатам привел отказ от принципов «рейганомики», мы уже знаем.

Рынки: экономический и политический

Если же смотреть в корень, то наши нынешние проблемы, как экономического, так и внеэкономического порядка, связаны с радикальным сдвигом, который произошел за последние 60 лет с точки зрения соотношения между двумя рынками, которые определяют, кому, когда, где, как и что именно достается. Речь идет об экономическом рынке, где стимулом служит прибыль, и политическом «рынке», где роль стимула играет власть. За мою жизнь значение экономического рынка снизилось с точки зрения доли имеющихся у страны ресурсов, распределяемых на этом рынке. А значение политического, или государственного, рынка, наоборот, резко возросло. Мы держим на «голодном пайке» реально работающий рынок и «кормим до отвала» рынок, доказавший свою недееспособность. В этом, в двух словах, состоит суть развития событий за последние 60 лет.

Мы, американцы, сегодня гораздо богаче, чем 60 лет назад. Но мы отчасти утратили свободу и личную безопасность. В 1928 году, когда я закончил школу, совокупные государственные расходы на всех уровнях составляли в США чуть больше 10% от национального дохода. Причем две трети этих расходов приходились на долю штатов и местных органов власти. Расходы федерального правительства составляли около 3% национального дохода, и такая ситуация существовала и раньше — все 150 лет с того момента, как мы приняли Конституцию США, за исключением периодов, когда страна вела большие войны. Половина федеральных расходов приходилась на армию и флот. Расходы штатов и местных властей составляли от 7 до 9% от национального дохода, причем половина этих средств уходила на содержание школ и дорог. Сегодня совокупные государственные расходы на всех уровнях равняются 43% национального дохода, и две трети из них приходятся на долю федерального правительства, а треть — на долю штатов и местных органов власти. Федеральные расходы составляет 30% от национального дохода, то есть, по сравнению с 1928 годом, только в относительных величинах они увеличились в 10 раз.

Впрочем, эти данные учитывают далеко не все ресурсы, поглощаемые политическим рынком. Помимо собственных расходов, правительство устанавливает для нас массу обязательных выплат, чего раньше никогда не делалось. Эти принудительные расходы поджидают вас на каждом шагу — от необходимости из своего кармана оплачивать обязательную установку на автомобилях нейтрализаторов, снижающих вредные выбросы в атмосферу, до требований, предусмотренных Законом о чистоте воздуха (Clean Air Bill) или Законом о помощи инвалидам (Aid for Disability Act); этот список можно продолжить. Частный сектор, по сути, превратился в подрядчика на службе у федерального правительства. Каждому из сидящих в этом зале где-то с месяц назад тоже пришлось поработать на федеральное правительство — когда вы заполняли ваши налоговые декларации. Почему вам не заплатили за то, что вы выступили в роли сборщиков налогов для федерального правительства? В результате, по моей оценке, как минимум 50% валового внутреннего продукта нашей страны сегодня распределяется на политическом рынке. Исходя из этого важнейшего критерия нашу страну следует признать «социалистической на 50%».

Итак, с поступлениями разобрались, а как насчет производимой продукции? Сначала рассмотрим рынок, основанный на частном предпринимательстве. Наш жизненный уровень повысился необычайно, и это следует почти полностью поставить в заслугу частному сектору. В 1928 году радио только делало первые шаги, телевидение казалось выдумкой писателя-фантаста, реактивные авиадвигатели еще предстояло изобрести, а поездка в Нью-Йорк для моей семьи, жившей в Нью-Джерси, милях в 20 от города, превращалась в целое событие. С точки зрения материальных условий нашей жизни за эти годы произошла настоящая революция. И главной движущей силой этой революции стал рынок, частный сектор. Государство также внесло в нее существенный вклад, который, кстати, обошелся обществу совсем недорого. Его роль — которую современное государство, похоже, играть разучилось, — заключалась в защите частной собственности и обеспечении механизма разрешения споров. Однако главной ареной революции, изменившей наш уровень жизни, стал именно частнопредпринимательский рынок.

Что ж, если «продукцией» частнопредпринимательского рынка стало повышение нашего уровня жизни, то расширение рынка государственного в основном породило проблемы. Контраст с прошлым разителен. Мы с Роуз [Роуз Фридмен — жена и соавтор Милтона Фридмена] росли в небогатых семьях, которые по сегодняшним меркам считались бы живущими за так называемой «чертой бедности». Мы оба закончили государственные школы и, как нам кажется, получили там хорошее образование. Сегодня детям из семей с таким же уровнем доходов, как у наших родителей, получить приличное образование гораздо труднее. Когда мы были детьми, ученики ходили в школу пешком, да и вообще на улице мы почти везде могли ничего не опасаться. В разгар Великой депрессии, когда количество обездоленных людей, которые действительно не могли свести концы с концами, было куда больше, никто не тревожился о своей личной безопасности до такой степени, как сегодня, а нищих на улицах было очень мало. Зато на каждом углу можно было встретить людей, торговавших яблоками. В те времена считалось, что человек должен надеяться в первую очередь на себя; сегодня это ощущение если не исчезло совсем, то сильно ослабло.

В 1938 году — вы не поверите — снять квартиру в Нью-Йорке было очень легко. Когда мы поженились и переехали в этот город, мы просто прочли в газете список квартир, сдающихся внаем, отобрали штук шесть, которые нас заинтересовали, посмотрели их, и сняли ту, что нам больше всего подходила. Тогда люди освобождали квартиры весной, на лето уезжали из города, а осенью, вернувшись, снимали новое жилье. Это время так и называли — «сезон переездов». Сегодня в Нью-Йорке лучший способ найти свободную квартиру — это просматривать колонку некрологов в газетах. Почему все так изменилось? Из-за чего ситуация на нью-йоркском рынке жилья стала катастрофической? Почему Южный Бронкс сегодня все больше напоминает какой-нибудь боснийский район после артобстрела? Ясно, что проблема здесь не в рынке как таковом, а в контролируемом рынке аренды жилья.

Государство создает социальные проблемы

Что бы ни говорили сегодня политики, наши подлинные проблемы связаны не с экономикой. Я бы даже сказал, что наши подлинные проблемы связаны не с экономикой, несмотря на все усилия правительства. Приведу один факт. В 1946 году государство, приняв Закон о полной занятости (Full Employment Act), взялось за борьбу с безработицей. В последующие годы средний уровень безработицы в стране составлял 5,7%. А в 1900–1929 годы, когда государство не делало вид, будто обеспечивает занятость, этот показатель равнялся 4,6%. Так что проблема безработицы в США тоже в немалой степени является делом рук государства. И все же проблемы в экономике — далеко не самые серьезные из наших бед. Наши главные проблемы носят социальный характер — это ухудшение качества образования, беззаконие и преступность, проблема бездомных, крах семейных ценностей, кризис здравоохранения, участившиеся случаи беременности у девочек-подростков. Все эти проблемы либо возникли, либо усугубились из-за усилий государства, продиктованных, естественно, благими намерениями.

Два вывода из всего сказанного напрашиваются сами собой: во-первых, мы перенацеливаем ресурсы с частнопредпринимательского рынка на государственный, и, во-вторых, частнопредпринимательский рынок функционирует эффективно, а государственный — нет. Куда труднее объяснить другое: почему действия вроде бы неглупых людей, исходящих из лучших побуждений, приводят к таким результатам. Одна из причин, которая известна всем, и несомненно, позволяет отчасти ответить на этот вопрос, связана с влиянием лоббистских групп. Но главное, на мой взгляд, даже не в этом, а в том, что личные интересы людей, действующих на свободном рынке, и тех, кто действует на рынке государственном, различаются. Если вы создали предприятие на свободном рынке, и оно работает неэффективно, то единственный для вас способ поддерживать его деятельность — залезть в собственный карман. Поэтому в такой ситуации вы заинтересованы в том, чтобы предприятие поскорее закрылось. С другой стороны, если вы организуете точно такое же предприятие, с такими же шансами на успех, в государственном секторе, и оно работает неэффективно, у вас есть куда более привлекательная альтернатива. Вы можете сказать, что масштабы вашего проекта или программы следует расширить: при этом собственным кошельком вы не рискуете, ведь у вас есть другой, почти неиссякаемый источник средств — деньги налогоплательщиков.

Вы с чистой совестью и, как правило, с успехом убеждаете — не налогоплательщиков, естественно, а Конгресс, — что ваш проект хорош, и все, что необходимо для того, чтобы он заработал, — это немного увеличить финансирование. Так и напрашивается еще один афоризм: если частное предприятие неэффективно, оно закрывается; если государственный проект провалился, он расширяется.

Необходимы институциональные реформы

Порой мы считаем, что решить наши проблемы можно, избрав в Конгресс «достойных представителей народа». Думаю, это иллюзия: если 435 членов Палаты представителей и 100 сенаторов заменить на людей, сидящих в этом зале, результат был бы, по сути, тот же самый. Подавляющее большинство конгрессменов и сенаторов — люди порядочные, желающие делать добро. Тот факт, что их действия наносят ущерб, — не результат каких-то неблаговидных намерений. Просто они оказались в среде, где все толкает их в одном направлении — тратить, тратить, тратить.

Как показывают последние исследования, требования об увеличении расходов по большей части исходят от самого государства. Этот монстр постоянно подпитывает самого себя. На мой взгляд, единственный способ изменить ситуацию — это поменять стимулы, которыми руководствуются люди, работающие в государственных структурах. Если вы хотите, чтобы люди действовали по-другому, сделайте так, чтобы это соответствовало их личным интересам. Как любит говорить Армен Алчан (Alchan), о каждом человеке можно с уверенностью сказать одно — собственные интересы для него важнее, чем ваши.

У меня нет волшебной формулы, позволяющей изменить личные интересы чиновников и конгрессменов. Конечно, лучше всего было бы внести в конституцию поправки, ограничивающие налогообложение и государственные расходы, исключающие монетарные манипуляции и создание диспропорций на рынке, но надеяться на это не приходится. Так что единственный реальный путь в обозримом будущем — это кампания за ограничение сроков пребывания на государственных постах. Если наши представители не смогут заседать в парламенте больше шести лет, это не изменит самой природы их деятельности, однако к избранию в Конгресс будут стремиться люди совсем другого склада, и стимулы, которыми они будут руководствоваться, также изменятся. По-моему, те из нас, кто хочет попытаться изменить характер распределения ресурсов в нашей стране, чтобы все большая их часть направлялась на свободный рынок и все меньшая — на рынок государственный, должны в первую очередь избавиться от иллюзии, будто для этого достаточно поставить на выборные должности «достойных людей». Одно время мы думали: стоит избрать достойного президента, и все пойдет как по маслу. Мы его избрали, но ничего не изменилось. Поэтому необходимо переключиться на изменение стимулов, которыми руководствуются эти люди. Один из способов добиться такого изменения — кампания за ограничение сроков пребывания в должности: это отличная идея, и она приобретает все большую популярность. Но необходимы и другие меры.

Кое-какие реформы осуществляются на уровне штатов. Везде, где люди могут проявить инициативу, то есть поставить тот или иной вопрос на референдум, у перемен появляется шанс. Я не верю в демократию «в чистом виде» — в нее никто не верит. Никому не придет в голову истребить 49% граждан, даже если за это проголосует большинство в 51%. Но мы верим в то, что каждый должен иметь шанс максимально эффективно использовать собственные возможности для утверждения ценностей, которых он придерживается, если, конечно, это не затрагивает интересы других. И в целом, как показывает опыт, народ путем общественной инициативы куда лучше справляется с этой задачей, чем те люди, которых мы избираем в законодательные собрания. Поэтому я считаю, что процедура референдумов должна быть задействована в полной мере. В Калифорнии мы самым активным образом продвигаем инициативу, связанную с предоставлением родителям возможности выбирать школу, в которой будут учиться их дети. Осенью этот вопрос в нашем штате будет решаться на референдуме. Даже если мы его проиграем, мы не оставим своих усилий.

Необходимо и дальше пытаться изменить представление американцев о том, какую роль должно играть государство. Именно этим занимается Институт Катона, в том числе и за счет того, что он детально, на основе многочисленных фактов, раскрывает вредные последствия действий государства, которые я сегодня обрисовал в общем плане. У американского общества все уже начинает становиться на свои места. По мере того, как люди осознают, что происходит, в обществе начинает меняться интеллектуальный климат, и возможно тогда нам удастся инициировать институциональные реформы, которые позволят создать нужные стимулы у людей, контролирующих государственные расходы, а вместе с ними — и ряд важнейших аспектов нашей жизни.

Впервые: The Real Free Lunch: Markets and Private Property // Cato Policy Report, July-August 1993.

2016-04-07

Война с наркотиками как политтехнология, выгодная политикам и мафии

http://www.inliberty.ru/blog/2289-Istoriya-odnoy-voyny

07.04.2016

Алексей Цветков

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ВОЙНЫ

Как известно, знаменитый сыщик Шерлок Холмс любил побаловаться кокаином. А задавался ли кто из нас вопросом, где он его доставал?

Или нет, все-таки Холмс был вымышленным персонажем, лучше вот так. Изобретатель психоанализа Зигмунд Фрейд, лицо совершенно реальное, имел ту же слабость. И вопрос возникает тот же.

Ответ на него крайне прост: Фрейд покупал кокаин в аптеке, где он в те времена свободно продавался. Известно, что у Фрейда были с кокаином проблемы, но в конечном счете он с ними справился, а умер в весьма преклонном возрасте от рака челюсти, вызванного курением сигар, то есть вполне легальным наркотиком, много лет спустя после того, как кокаин был изъят из свободной продажи и запрещен.

Впрочем, кокаин вошел в моду сравнительно поздно, а до этого наиболее популярным средством химического развлечения был лауданум — раствор опиума, придуманный еще Парацельсом. В XIX веке он имел репутацию универсального лекарства и прописывался при малейшем недуге, но, кроме того, был самым распространенным способом приема наркотика именно ради достижения желаемого эффекта. Продавался тоже в аптеках вполне свободно. Судя по всему, его до сих пор можно купить в США по соответствующему рецепту, только теперь это раствор морфина.

В начале XX века, когда действие наркотических (в широком смысле, включая кокаин и марихуану) веществ было лучше изучено, на них стали налагать ограничения и в конечном счете повсеместно запретили — кроме некоторых, и их распространение строго контролируется. Но мало кто знает, что такие запреты очень часто были направлены против конкретных слоев населения. Так, мишенью запрета на курение опиума, введенного в США еще в 1875 году, было китайское население Сан-Франциско. Широкая кампания против марихуаны, развернутая в стране в предвоенные годы, — утверждалось, что ее курение вызывает безумие, — была явно направлена против афроамериканцев.

Но самым ярким примером использования антинаркотической кампании в политических целях стала так называемая война с наркотиками, объявленная президентом Ричардом Никсоном в начале 70-х годов и идущая без малейшего намека на победу уже 40 с лишним лет. Мы располагаем свидетельством об этом из самого что ни на есть первоисточника, и его приводит Дэн Баум в статье, опубликованной в журнале Harper’s и посвященной проблеме легализации. В 1994 году он встретился в Атланте с Джоном Эрлихманом, бывшим советником Никсона и одним из главных обвиняемых по делу Уотергейта. К тому времени он уже отсидел полтора года в тюрьме, перепробовал много других профессий и полностью разочаровался в своем бывшем шефе. Вот что сообщил Эрлихман своему ошеломленному собеседнику в ответ на вопрос, почему была объявлена пресловутая «война»:

«У кампании Никсона в 1968 году, а затем и у Белого дома Никсона было два врага: выступающие против войны левые и чернокожие... Мы знали, что не можем запретить людям быть против войны или быть чернокожими, но мы могли деморализовать обе эти группы, поселив в публике ассоциацию хиппи с марихуаной, а чернокожих — с героином, и затем жестко криминализовать и то и другое. Мы могли арестовывать их лидеров, разгонять их митинги и поносить их день за днем в вечерних новостях. Знали ли мы, что лжем о наркотиках? Конечно знали».

Ложь, которую откровенно признал Эрлихман, заключалась не в том, что никто в обозначенных группах наркотиков не употреблял или что их употребление безвредно. Она заключалась в том, что объявленные цели «войны» не имели ничего общего с реальными и что эта кампания, начатая в безоговорочно гнусных целях, ведется до сих пор, как если бы она преследовала социальное благо. В чем заключается это благо, нетрудно перечислить: десятки миллиардов выброшенных на ветер долларов, десятки тысяч загубленных жизней, обостренная криминальная обстановка в ряде латиноамериканских стран и битком набитые американские тюрьмы. Тем временем потребление героина в США в последние годы заметно возрастает, и эта проблема все чаще всплывает в ходе нынешней президентской кампании. По словам президента Колумбии Хуана Мануэля Сантоса, «если вы ведете войну 40 лет и не одерживаете победы, вам следует сесть и подумать о других мерах, которые могут быть более эффективными». Такой мерой все больше политических деятелей и социальных активистов считают легализацию наркотиков — как их употребления, так и продажи. Дэн Баум в упомянутой статье, подробно изучив опыт такой легализации в США и других странах, считает, что она должна быть полной.

У наркотиков, бесспорно, дурная слава — в значительной степени заслуженная, но отчасти дутая именно из-за войны с ними, в результате которой люди, их употребляющие, загнаны в подполье. Реальное сравнение, к примеру, героина с алкоголем затруднено именно нелегальным статусом первого, но кое-какая статистика есть. Из тех, кто хоть раз попробовал наиболее сильные наркотики (исключая марихуану), лишь небольшой процент употреблял их в течение последнего месяца — для героина это 8%, для кокаина — 4%. Человека, употребляющего алкоголь раз в месяц, никто из нас алкоголиком не назовет. Алкоголиками, согласно статистике, становятся как раз примерно 8% потребителей, и нет никаких оснований полагать, что больший процент пристрастится к героину в случае его легализации.

Сегодня у нас уже есть опыт по крайней мере частичной легализации, и, хотя его результаты однозначными назвать трудно, они скорее положительные, чем наоборот. Особенно подробно Баум останавливается на Португалии, где с 2001 года наркотики декриминализованы — то есть людей не арестовывают за употребление и наличие при себе разумных доз, в худшем случае им грозят сравнительно мягкие административные меры. Хотя в целом потребление наркотиков несколько выросло, число проблемных случаев уменьшилось с 7,6 до 6,8 на тысячу, в то время как в Италии, где криминализация остается в силе, эти показатели за тот же срок возросли с 6 до 8,6. Параллельно этому сократилось число ВИЧ-инфицированных. При этом надо принять во внимание, что декриминализация — не легализация, и распространение наркотиков, как и везде, по-прежнему остается здесь монополией организованной преступности.

Другим примером частичного эффекта для Баума служат американские штаты, полностью легализовавшие марихуану, — в первую очередь Колорадо, где этот процесс зашел дальше всего. Хотя первоначальные итоги пока трудно анализировать, преступность в штате в первый же год после легализации упала на 2%. И уже совершенно неожиданный факт: вопреки прогнозам ветеранов войны с наркотиками употребление марихуаны среди подростков снизилось. Подросткам ее, как и алкоголь, продавать запрещено, но на самом деле тут, видимо, сказался тот фактор, что репутация запретного плода развеялась.

Судя по всему, стратегия пресловутой войны начинает подвергаться коренному пересмотру, и ветеранам рано или поздно придется отводить войска. Это обусловлено еще тем, что марихуана, наиболее распространенная и безвредная из запрещенных субстанций, была главным фронтом этой войны, именно здесь были задействованы основные силы мобилизованного Никсоном войска, и держать такие гарнизоны под ружьем уже не имеет смысла.

Дэн Баум вовсе не склонен преуменьшать вред сильных наркотиков, но опыт последних лет все отчетливее демонстрирует, что последствия полной легализации, скорее всего, будут куда менее опасными, чем утверждают ее наиболее убежденные противники. Как и в случае алкоголизма, выделится сегмент населения с сильной наркотической зависимостью, на борьбу с которой придется ассигновать немалые средства, но они, вероятнее всего, будут намного меньше тех, которые сегодня тратятся на борьбу с организованной преступностью и содержание сотен тысяч заключенных в тюрьмах. Не говоря уже о том, что значительную часть этих средств компенсируют налоги, которыми будет обложена легальная торговля наркотиками.

Как будет выглядеть эта торговля в случае полной легализации? С одной стороны, ее можно полностью отдать в частные руки, как это было сделано в большинстве штатов после отмены сухого закона. С другой стороны, там, где торговля алкоголем осталась монополией штата (к настоящему времени, впрочем, сильно размытой), алкоголиков заметно меньше, а статистика ДТП, как правило, ниже. На этом основании Баум считает, что торговлю наркотиками должно полностью монополизировать государство: это даст ему возможность регулировать спрос с помощью налоговой политики, а также избежать проблем с рекламой, дозировкой и колебаниями цен, возможных в случае господства частной инициативы.

Но это, конечно, пока что писано вилами на воде. Даже частичная или полная легализация одной только марихуаны в некоторых штатах (а дальше дело пока не пошло) не отменяет того факта, что она до сих пор запрещена на федеральном уровне, и, хотя администрация Барака Обамы решила пока не вмешиваться, нет никакой гарантии, что следующая не проявит решительности и не примется снова искоренять принципиально неискоренимые пороки. Постоянная борьба создает иллюзию возможности победы, и полностью от нее свободны только жертвы.

2015-03-07

Гражданин — страна — государство: кто кому что

Арвинд Нагпал

7 марта 2015 г. · Москва ·

Disclaimer: "Я живу не в государстве; я живу в стране".

...здесь я напишу то, что мне кажется совершенно очевидным, вроде бы и нечего обсуждать. Но, к сожалению, я сталкиваюсь с непониманием этих простых вещей. Так что, в компании капитана Очевидность, продолжу.

Да, в своей стране я сосуществую и договариваюсь с государством. При этом ни малейших обязанностей любить, служить, быть верным этому государству у меня нет и быть не может. Я обязан только исполнять договор, фиксируемый сводом законов. Если он меня устраивает. А если нет - я должен иметь возможность на это повлиять.

Сейчас предлагаемые государством договоренности мне нравятся все меньше и меньше, возможности донести свои предложения - все призрачнее. В такой ситуации, разумеется, я рассматриваю вариант расторжения договора, называемого "гражданством". Разрыв моих с этим государством отношений неудобен, но может в какой-то момент стать единственным выбором. Главное - этот выбор лежит только в практической области.

Далее: я считаю, что идея смешать государство и страну "в одном флаконе" проистекает из желания сделать граждан добровольными рабами. Очень удобно управлять теми, кому вложил в голову мысль о "долге перед государством". Эта манипулятивная технология отработана уже давно. Как любая манипуляция, она берет в человеке какое-то позитивное убеждение, и начинает его использовать.

Ты, человече, веришь в Бога? Отлично, ты обязан слушать Его наместника на Земле. Ты должен служить помазаннику божьему, признавать его власть над собой, беспрекословно подчиняться. Тебе придется быть готовым в любой момент отправляться защищать священные рубежи отчизны, которая остается единственным столпом правильной веры...

После того, как в России была демонтирована монархия, манипулятивный патриотизм на базе Православия надо было заменить. Советская религия выглядела так: ты, человек, хочешь всемирной Справедливости. В мире есть единственное полностью справедливое государство - это Советский Союз. Ты должен отдавать свои силы этому государству, устанавливая его великие принципы на всей планете. Все другие государства должны войти в единый союз, согласившись с его прогрессивным человеколюбивым и справедливым устройством...

Есть и другие способы обмануть человека: ты считаешь себя частью народа, любишь свой язык и культуру. Значит, ты обязан защищать государство, чей язык совпадает с твоим. Любые посягательства на это государство атакуют твой народ, твоя задача - укрепить это государство, чтобы все другие народы и языки подчинились твоим.

Забавно, что современное государство в России формально является светским, оно не является русским национальным, и оно не может претендовать на более справедливое либо более эффективное устройство, чем другие. Но при этом оно продолжает дергать именно за эти три ниточки, и множество людей на это до сих пор ведется. И до сих пор слишком многим людям кажется, что мир разделен на государства, что именно эти социальные системы есть единственно значимые движущие силы в мире. До сих пор верность государству рассматривается многими как непреложная ценность, хотя государство давно не советское, и давно нет идеологических оснований считать его самоценным. Такая самоценность государства в глазах обывателя существует именно в постсоветском мире; в Индии, по моим ощущениям, этого просто не поймут (там могут эксплуатироваться национальные или религиозные чувства, но не поклонение государству как таковому).

Да, на любые попытки манипуляции с рассказом о том, что и кому я должен, проживая в этом государстве, я отвечу коротко: "я живу не государстве. Я живу в стране".

2014-07-23

Власть и невежество против науки

http://www.strana-oz.ru/2014/3/poveliteli-znaniya-ili-svinya-pod-dubom-v-epohu-ntr

Напечатать

Борис Жуков

Однажды Никите Сергеевичу Хрущеву показали документальный фильм о работе советских заповедников. Совершенно неожиданно один из эпизодов фильма, повествовавший об исследовательской работе сотрудников заповедника, вызвал у главы партии и правительства вспышку гнева: «Это что же такое?! Здоровый мужик с высшим образованием целый день ни хрена не делает, только смотрит, как белочка шишки грызет! Это что — работа?! Это его для этого столько лет учили?! За это мы ему зарплату платим?!!» Последствия не заставили себя долго ждать: в 1959 году в СССР произошел разгром системы государственных природных заповедников, только-только начавшей приходить в себя после погрома, случившегося восемью годами ранее. Причем на этот раз наиболее тяжкий удар пришелся именно на научные отделы.

Конечно, злополучный киносеанс лег на благодатную почву: Хрущев всегда питал недоверие и к науке, и к ученым, упорно видя в них потенциальных тунеядцев, пользующихся тем, что результативность их работы трудно контролировать, а потому постоянно норовящих побездельничать за государственный счет^{^[1]}. Впрочем, в этом своем мнении Никита Сергеевич был не одинок. «Главная забота профессоров — стараться всегда о прибавке своего жалованья, получать разными происками ранги великие и ничего за то не делать под тем прикрытием, что науки не терпят принуждения, но любят свободу», — писал двумя столетиями ранее президент Петербургской академии Кирилл Разумовский — 18-летний мальчишка, вознесенный в кресло главы академии альковными заслугами старшего брата. Однако в отличие от юного президента пожилой первый секретарь в принципе имел возможность оглянуться на исторический опыт — тем более что самые яркие и страшные эпизоды этого опыта творились не только на его глазах, но и с его деятельным участием.

Ласковый взгляд Горгоны

Если забить в строку поисковика слова «наука и власть», не менее половины выпавших ссылок (по крайней мере из числа более или менее релевантных) будут вести к текстам, в которых одно из ключевых слов — фамилия Лысенко. «Народный академик» и его облеченные абсолютной властью покровители создали своего рода архетип, хрестоматийную схему вмешательства власти в фундаментальную науку. Невежественная и самоуверенная власть доверилась шарлатану и авантюристу, обеспечила ему возможность беспрепятственно воплощать самые дикие и абсурдные фантазии в масштабах всей страны, силой, угрозами и прямым физическим уничтожением несогласных подавила все попытки научного сообщества противостоять этому помрачению, в течение более чем полутора десятилетий старательно поддерживала господство этого гротескного персонажа в огромной области науки — и в конце концов закономерно осталась у разбитого корыта, обеспечив своей стране непоправимое отставание в биологии именно тогда, когда эта наука превратилась в основу самых передовых и многообещающих технологий. Во всей истории мировой науки трудно найти случай, хотя бы сопоставимый с эпопеей лысенковщины — как по радикальности и масштабам вмешательства государства в науку, так и по сокрушительности последствий. История выглядит настолько гротескной и невероятной, что многие пытаются найти ей хоть какое-то рациональное объяснение: гипнотические (или даже экстрасенсорные) способности самого Лысенко, хитроумная операция вражеских разведок, борьба за власть в высшем партийном руководстве, в которой и сами ученые, и защищаемые ими теории были лишь пешками и имели несчастье оказаться на проигравшей стороне... словом, что угодно, что хоть как-то могло бы уложиться в голове.

Между тем всякому, кто хотя бы поверхностно знаком с историей отечественной науки, известно, что лысенковщина была, возможно, самым ярким и масштабным, но отнюдь не уникальным явлением такого рода в СССР конца 40-х — начала 50-х годов прошлого века. Идеологическим погромам подвергся целый ряд фундаментальных дисциплин: физиология, химия и т. д. Причем если в генетике и смежных с ней областях (эволюционной теории, цитологии и других) в качестве «единственно верного» учения насаждалась бессвязная и внутренне противоречивая смесь из обрывков устаревших теорий, средневековых суеверий и собственных фантазий безграмотных «теоретиков», то, например, в физиологии идеологической основой для погрома стала вполне респектабельная и безусловно научная концепция — теория условных рефлексов Ивана Павлова. На результате это, впрочем, никак не сказалось: после «Павловской сессии» АН и АМН СССР, прошедшей в июне-июле 1950 года, серьезные фундаментальные исследования по физиологии оказались на некоторое время так же невозможны, как серьезные исследования по генетике после сессии ВАСХНИЛ 1948 года. Ничего не меняла даже степень лояльности того или иного ученого новоявленному «символу веры»: ортодоксального павловца Леона Орбели травили и шельмовали едва ли не азартнее, чем еретика Петра Анохина. Отныне советским ученым оставалось лишь бесконечно подтверждать верность взглядов Павлова и Сеченова (и шире — устаревающей на глазах классической рефлексологии) на все новом и новом материале.

Еще более парадоксальный оборот приняли события в лингвистике. К концу 1940-х в ней была налицо типичная картина «предпогромного состояния»: активная группировка фанатиков и авантюристов вела яростную атаку на общепринятые теории и методы, используя в основном идеологизированную демагогию и инсинуации в адрес оппонентов. Идеологическим знаменем для этой кампании служило «новое учение о языке» Николая Марра — своеобразной и неоднозначной фигуры, человека, начинавшего как серьезный и перспективный ученый и превратившегося к концу жизни в сочинителя совершенных фантасмагорий, не имевших уже никакого отношения к реальной науке о языке. Сам Марр, правда, умер еще в 1934 году, но это, пожалуй, только облегчало задачу деятелям его «научной школы». В начале 1950 года Академия наук провела специальную сессию, посвященную 15-летию со дня смерти Марра и выдержанную в хвалебно-панегирическом тоне. Наиболее видных и стойких противников «нового учения о языке» начали потихоньку увольнять с работы. Участь научной лингвистики, казалось, была уже решена, но тут случилось чудо: 9 мая 1950 года не где-нибудь, а в «Правде», появилась статья мало кому в то время известного Арнольда Чикобавы с резкой (и вполне справедливой) критикой теории Марра. В течение последующего месяца с лишним главная газета страны усердно печатала полемические статьи по лингвистике, щепетильно, словно какая-нибудь «Нью-Йорк таймс», соблюдая баланс «марристов», «антимарристов» и сторонников компромиссной точки зрения. А 20 июня небеса разверзлись окончательно: очередным материалом в дискуссии стала статья «Марксизм и вопросы языкознания», в которой теория Марра подвергалась жесткой критике, научная лингвистика бралась под защиту, а ее оппонентам вежливо, но недвусмысленно напоминали элементарные правила научной полемики. С точки зрения любого знакомого с предметом читателя в статье не было ничего удивительного или необычного^{^[2]}... кроме имени автора — И. В. Сталин.

Иными словами, в лингвистике произошло именно то, на что горячо и отчаянно надеялись защитники советской биологии: великий вождь лично разобрался в споре науки и лженауки и решительно встал на сторону первой. Причем не в виде негласных устных распоряжений (как это было в случае с теоретической физикой, о чем речь пойдет ниже), а публично, с открытым забралом. И — для вящего торжества добра и справедливости — осудил научный монополизм и подмену научных аргументов политическими обвинениями и предостерег от «охоты на ведьм» в отношении поверженных оппонентов. Чего же еще и желать?

Оказалось, однако, что такой хеппи-энд по существу ничего не меняет. В течение последующих трех лет жизнь в советской лингвистике замерла почти так же, как в менее счастливых науках, — реальные исследования и научные дискуссии уступили место бесконечному «изучению» и цитированию сталинской статьи и «разоблачению» теории Марра. Не возымел видимого действия и призыв к свободе дискуссий и отказу от шельмования противников. Буквально через считанные дни после выхода сакраментальной статьи началась вышеупомянутая «Павловская сессия», проходившая по привычному инквизиционному сценарию. Можно считать, что в лингвистике был поставлен контрольный эксперимент, со всей наглядностью продемонстрировавший: дело не в том, что именно говорит всесильный властитель и чью именно сторону в научном споре он принимает, а в самом факте его вмешательства в научный спор.

Медузе Горгоне, вероятно, тоже случалось иногда глянуть на кого-нибудь ласково или ободряюще. Но это не спасало несчастного от превращения в камень.

Неарийские кванты

Советский Союз последних лет сталинского правления был, конечно, своеобразным рекордсменом: ни до ни после ни одно государство не разрушало собственную фундаментальную науку с такой глубиной и последовательностью^{^[3]}. Однако СССР был не только не одинок в этом самоубийственном занятии — он даже не первым его начал.

Еще в 1920-е годы группа немецких физиков заговорила об «арийской», или «немецкой», физике — настоящей истинной науке, которой противостоит деятельность окопавшихся в академических кругах расово чуждых элементов, и прежде всего, конечно, физиков-евреев. Понятно, что подобный методологический подход естественным образом сочетался с политическими симпатиями к партиям и организациям вполне определенной ориентации — и не в последнюю очередь к НСДАП, в поддержку которой наиболее видные деятели «арийской физики», нобелевские лауреаты Филипп Ленард и Йоханнес Штарк^{^[4]}, недвусмысленно высказали в совместной газетной статье еще 8 мая (оцените иронию истории!) 1924 года. После прихода нацистов к власти физики-националисты получили долгожданные административные полномочия и принялись с усердием очищать научные учреждения Германии от «антинациональных» сотрудников. Вслед за физикой подобные процессы охватили и другие фундаментальные дисциплины, вплоть до психологии и археологии.

Казалось бы, коль скоро разделение ученых на «чистых» и «нечистых» проводилось не на основании их научных взглядов, а по их этническому происхождению, эта кампания могла привести к более или менее резкому снижению интеллектуального потенциала Германии — но не к полному блокированию исследований в обширных областях науки, как позже в СССР. Но все оказалось не так просто. «Еврейской физикой» и «отвратительным порождением азиатского духа» были объявлены целые направления в науке — в частности, теория относительности и квантовая механика, то есть фактически вся фундаментальная физика того времени. Собственно, ничего удивительного в этом не было: вероятно, главным фактором, приведшим Ленарда и Штарка к позорной роли нацификаторов науки, было именно то, что стареющие корифеи просто перестали понимать новую физику и ее язык. И по вполне понятному механизму психологической защиты приписали это непонимание не угасанию собственных интеллектуальных способностей, а тому, что тут, дескать, и понимать нечего: мол, все эти новомодные теории не имеют никакого отношения к действительности. Но тогда их все более многочисленные экспериментальные подтверждения и вообще триумфальное шествие по научному миру можно было объяснить уже только скоординированным заговором неких враждебных сил — на роль которых быстро нашлись подходящие кандидатуры.

«Еврейскому духу» же было приписано и то чрезмерное место, которое, по мнению основателей «арийской физики», стала играть теоретическая физика как таковая. По мнению Ленарда, в центре физики должен стоять эксперимент, теория же должна играть сугубо вспомогательную роль, не забираясь в дебри построений, которые невозможно проверить экспериментально; созданные теоретиками модели должны быть наглядно представимыми^{^[5]}. До такого, пожалуй, не договаривались даже ведущие теоретики «единственно верных учений» в СССР — хотя во всех антинаучных кампаниях шельмуемых ученых непременно обвиняли (в числе всего прочего) в «отрыве от практики», а саму науку всякий раз обещали развернуть лицом к нуждам народного хозяйства.

Впрочем, нацистских правителей больше интересовали сами фигуры Ленарда и Штарка (как безусловно авторитетных, признанных в мире ученых), нежели их философские и методологические взгляды. Выдавив из научных учреждений (а по большей части и из страны) ученых «неарийского» происхождения и предоставив «арийским физикам» составлять и контролировать учебные программы, нацисты, тем не менее, не препятствовали «чистокровным» ученым заниматься «еврейской физикой». Ленард и Штарк получали партийные награды, президентствовали в научных обществах и писали учебники, а тем временем физик-теоретик Карл Фридрих фон Вайцзеккер исследовал излучение, возникающее при столкновении сверхбыстрых электронов, и определял энергию связи в атомном ядре (очевидно, что ни ту ни другую проблему нельзя даже поставить, не прибегая к понятиям и аппарату квантовой и релятивистской физики). Лизу Мейтнер изгнали из науки и из страны, но ее соавторы Отто Хан и Фриц Штрассман продолжили начатые вместе с нею эксперименты с радиоактивными материалами, приведшие к открытию деления ядер урана. Начавшаяся война и замаячившая почти одновременно с ней возможность создания атомной бомбы еще более подорвали влияние «арийской физики» и укрепили позиции ее оппонентов.

В итоге в ноябре 1940 года произошло то, что немецкие физики в шутку назвали «Мюнхенским разговором о вере» — обстоятельные переговоры представительных групп «арийской» и нормальной физики, завершившиеся подписанием подробного формального соглашения. По сути дела это была капитуляция «арийской физики»: ее адепты выторговали только ритуальные оговорки о том, что квантовая физика и теория относительности «требуют дальнейшей проверки» и «более глубокого понимания» и что принятое в теории относительности четырехмерное представление физических процессов есть лишь «математическая абстракция». «Еврейские измышления» восстанавливались в правах как неотъемлемая часть современной физики и единственная возможность описания атомных процессов. Ленард, не участвовавший в «разговоре о вере», воспринял его итоги как измену соратников, но его мнение уже никого не интересовало. Расовая чистота научных теорий была принесена в жертву мечте о чудо-оружии.

Жертва, как известно, оказалась напрасной: до появления атомной бомбы рейх не дожил (хотя накануне превращения ядерной физики из сугубо фундаментальной области в сферу практических военных разработок в ней бесспорно лидировали именно немецкие ученые). Само по себе это может показаться исторической случайностью: ведь прикладные исследования и разработки в нацистской Германии часто опережали аналогичные работы в других странах. Достаточно вспомнить реактивную авиацию (Германия была единственной страной, успевшей до конца войны начать серийный выпуск боевых реактивных самолетов), программу «Фау», торпеды с акустическим самонаведением, широкомасштабное производство синтетического бензина и т. д. Технические эксперты союзников с завистью отзывались о попавших им в руки немецких красителях, искусственных каучуках, конденсаторах. Но все это так или иначе было усовершенствованием уже существовавших (хотя бы в виде принципиальных схем или лабораторных образцов) изобретений и разработок, реализацией фундаментальных идей, выдвинутых еще до установления нацистского режима.

Совсем по-другому выглядит атомная неудача рейха, если взглянуть на нее в контексте других научно-технических новинок, родившихся или получивших широкое распространение в 30—40-е годы: компьютер, голография, антибиотики, «зеленая революция»... Германская наука времен нацизма не сделала заметных шагов в этом направлении. И это невозможно объяснить ни отсутствием соответствующих научных школ или приборно-инструментальной базы, ни сосредоточенностью германской науки на военных задачах. В самом деле, военное значение тех же антибиотиков очевидно, а немецкие школы микробиологов и химиков были до войны в числе несомненных мировых лидеров.

У всех этих столь разнородных достижений есть одно общее свойство: для их появления на свет нужны были новые фундаментальные идеи или хотя бы новый, неожиданный взгляд на вещи, выход за пределы привычных направлений исследований. В обстановке, когда не только направление исследований, но и назначение или увольнение ведущих исследователей определялось нацистскими чиновниками на основе идеологической лояльности (а нередко — личных связей того или иного претендента и его способности к интригам и демагогии), такие идеи почему-то упорно не хотели рождаться даже у безусловно одаренных ученых. А родившись, не получали оценки по достоинству: для нацистских бонз, всерьез веривших в «учение о вечном льде»^{^[6]} и возможность превращения металлов в золото^{^[7]}, настоящая наука была слишком непонятной и «оторванной от жизни».

Именем налогоплательщика

Разумеется, столь масштабные вивисекции над фундаментальной наукой возможны только в тоталитарных странах. Для неограниченных владык природа с ее демонстративным равнодушием к их величию и гениальным предначертаниям всегда представляла собой постоянный вызов — вспомним хотя бы Ксеркса, повелевшего выпороть море. Ученые, толкующие об объективных закономерностях и соотношениях и об ограничениях, которые они налагают на человеческие возможности, неизбежно должны восприниматься как нерадивые слуги, не сумевшие добиться полной покорности вверенной им области, да еще и имеющие дерзость утверждать, что это вообще невозможно. Отсюда возникал соблазн заменить этих ученых другими, более усердными и послушными, для которых нет ничего невозможного. Поразительное доверие «великих диктаторов» ко всякого рода шарлатанам, сохраняющееся даже после того, как проекты очередного «великого ученого» раз за разом проваливаются, — это оборотная сторона их имманентного, неистребимого недоверия к науке.

Разумеется, тираны и диктаторы учитывали собственный опыт и опыт своих «коллег». Как уже упоминалось выше, в конце 1940-х очередной погром готовился и в фундаментальной физике. Кампания борьбы с «физическим идеализмом», направленная против теории относительности и квантовой механики^{^[8]}, шла полным ходом. Уже сложилась и активно выступала в печати ударная группа «патриотически мыслящих» физиков, и на 21 марта 1949 года было назначено открытие Всесоюзного совещания физиков, на котором вредные концепции (а заодно и разделяющие их ведущие физики, в том числе будущие нобелевские лауреаты Лев Ландау, Игорь Тамм и Петр Капица) должны были подвергнуться окончательному осуждению и соответствующим оргвыводам. Но буквально за несколько дней до начала оно было отменено — внезапно, негласно и без каких-либо объяснений. Злобные публикации еще продолжали некоторое время выходить, но погрома, аналогичного тому, что уже случился в генетике и вскоре предстоял в физиологии, не произошло. Видимо, Сталин — сам или с чьей-то помощью — осознал, что «наведение порядка» в физике оставит страну без ядерного оружия. Но при этом ему, похоже, так и не пришло в голову, что аналогичные действия в биологии оставят страну без мяса и масла: генетика все еще воспринималась как сугубо академическая дисциплина, которая не имеет отношения к урожаям и надоям и с которой поэтому можно творить все что угодно.

В странах с более сбалансированной системой власти (не обязательно даже демократических в нашем сегодняшнем понимании) до такого все-таки не доходит. Ни в прошлом, ни в позапрошлом веке невозможно представить себе, чтобы политический лидер или руководство правящей партии в Великобритании, Франции или США предписывали ученым, каких теорий они должны придерживаться. Не говоря уж о судилищах в духе сессии ВАСХНИЛ или этнических чистках научных кадров.

Тем не менее желание навести порядок в науке время от времени охватывает и политиков в этих странах. Так, например, 8 августа 1958 года сенатор Стюарт Симингтон обвинил не кого-нибудь, а знаменитую корпорацию РЭНД, любимое детище военной и научной элиты США, в том, что она якобы «изучает, как Соединенные Штаты должны сдаваться» своим врагам. На самом деле речь шла об исследовании под названием «Полная капитуляция», выполненном и обнародованном РЭНД незадолго до этого. В нем привлеченные корпорацией эксперты рассматривали эпизоды военной истории, в которых США требовали безоговорочной капитуляции от своих врагов, и оценивали, насколько такое требование в каждом из этих случаев можно считать оптимальным решением (например, не было бы выгоднее предложить противнику более мягкие условия мира и тем самым добиться прекращения его сопротивления раньше и с меньшими потерями). РЭНД немедленно выступила с необходимым разъяснением, однако это не предотвратило двухдневных дебатов в сенате, вылившихся в принятие закона, прямо запрещающего бюджетное финансирование любых исследований поражений или капитуляции (не отмененного, кстати, по сей день). А в сентябре 2006 года США сотряс скандал, когда выяснилось, что администрация Джорджа Буша-младшего с 2004 года настоятельно требовала от ученых, работающих в государственных учреждениях или по контракту с ними, избегать публичного обсуждения — не только в прессе, но и на университетских лекциях — темы глобального изменения климата (в ту пору администрация Буша подвергалась резкой критике внутри и вне страны за фактический выход США из Киотского протокола). К тем же годам относится скандальный запрет на финансирование из федерального бюджета исследований, требующих создания новых линий эмбриональных стволовых клеток человека — запрет, наложенный тем же Бушем из религиозных соображений.

Формально в этих запретах и ограничениях нет даже ничего криминального: как и любой донор финансовых средств, государство вправе решать, какие исследования оно намерено или не намерено финансировать и как поступать с добытыми в этих исследованиях знаниями. (Отметим, что ни в одном из этих скандальных случаев не было и речи об отказе от финансирования исследований, основанных на «неправильных» теоретических взглядах.) Тем не менее результат подобных вмешательств всякий раз оказывался хотя и не таким катастрофическим, как последствия идеологических кампаний в тоталитарных странах, но явно направленным в ту же сторону. Трудно сказать, насколько успешнее была бы внешняя политика и военные операции США в последние полвека, если бы их специалисты могли анализировать поражения: роль США в современном мире слишком уникальна, чтобы можно было сравнить их опыт с опытом других стран. А вот ограничения в климатологии и исследовании стволовых клеток заметно ослабили позиции США в области клеточных технологий и проблемы энергоэффективности.

Вопрос о том, насколько адекватно определяет перспективность и приоритетность исследований само научное сообщество, весьма интересен, но требует отдельного разговора. Здесь достаточно сказать, что каковы бы ни были издержки такого способа определения приоритетов, в долгосрочной перспективе любые другие опробованные человечеством подходы к этой проблеме оказываются гораздо хуже. Любая попытка управлять ходом развития науки на основании каких бы то ни было вненаучных соображений (как и выделение «доверенной группы» ученых, наделенных монопольным правом решать судьбы той или иной дисциплины) приводят в лучшем случае к проигрышу в развитии, чаще же — к расцвету всякого рода шарлатанов и имитаторов.

Если бы действие известной басни Крылова «Свинья под Дубом» происходило в наши дни, то современная Свинья, овладевшая элементарными навыками пиара и оттого еще более самонадеянная, наверняка заявила бы, что она вовсе не подрывает корни Дуба, а придает им правильное, общественно значимое и социально ответственное направление. Но это вряд ли предотвратило бы скорое падение урожая желудей.

^{^[1]} В конце своего правления Н. С. Хрущев совершенно серьезно рассматривал возможность упразднения Академии наук и передачи подведомственных ей исследовательских учреждений в «профильные» ведомства.

^{^[2]} Несколько позже крупнейший американский лингвист Ноам Хомский охарактеризует эту статью как «вполне разумную, но совершенно ничего не объясняющую» (perfectly reasonable but quite inilluminating).

^{^[3]} Впрочем, возможно, конкуренцию ему может составить Китай времен «культурной революции», где разрушению подвергались не только те или иные институции или исследовательские направления, но и сама социальная группа научных работников и даже в целом тот социальный слой, из которого они рекрутировались или могли быть рекрутированы. Но поскольку фундаментальные исследования в естественных науках в тот период в Китае находились в зачаточном состоянии, эта потеря оказалась менее заметной и полностью скрылась в тени других социальных последствий «культурной революции».

^{^[4]} Пожалуй, наиболее разительным отличием нацистской идеологизации науки от советской является то, что первые роли в «арийской науке» играли не полуграмотные выскочки и даже не научные посредственности, а действительно крупные ученые, порой с мировым именем. Причем, что называется, не за страх, а за совесть: Ленард и Штарк, например, начали свою кампанию и открыто связали себя с нацистской партией задолго до прихода последней к власти.

^{^[5]} В то же время в этой позиции Ленарда явственно слышится эхо основных идей «Второго позитивизма» (эмпириокритицизма), чрезвычайно популярных в научной среде в начале ХХ века, в годы наибольшей научной продуктивности будущего основателя «арийской физики».

^{^[6]} «Учение о вечном льде» (Welteislehre) — ненаучная космогоническая теория, выдвинутая в начале ХХ века австрийским инженером Гансом Хёрбигером на основе мистического прозрения. Согласно ей Вселенная образовалась из огромной массы льда, и значительная часть видимых небесных тел, включая Млечный путь, состоит из льда. Теория активно поддерживалась Гиммлером и идеологами СС в качестве примера достижений «арийской науки» в естествознании.

^{^[7]} На рубеже 1920—1930-х годов руководство НСДАП официально поддержало проект баварского жестянщика Франца Таузенда, объявившего о создании технологии превращения дешевых металлов в золото. Позднее Таузенд был уличен в мошенничестве и в 1931 году приговорен к нескольким годам тюрьмы.

^{^[8]} По иронии судьбы в сталинском СССР «идеалистическими» считались те самые направления физики, которые в гитлеровской Германии были объявлены «догматично-диалектическими» и едва ли не марксистскими. Этот пример показывает, что конкретное содержание той или иной тоталитарной идеологии не имеет ровно никакого значения: каково бы оно ни было, по-настоящему глубокие научные теории неизбежно окажутся враждебными ему.

Блеск нищеты Социальное государство и его перспективы

2012-11-15

Протоколы допроса сионских мудрецов – Откуда Кремль списывает свои планы

Протоколы допроса сионских мудрецов – OpenSpace

«И тут, полагаю, ответ прост. «Разговор» Жоли в коридорах власти, конечно, не читают. Читают его популярное изложение — а именно «Протоколы сионских мудрецов». Из года в год самые прозорливые оппозиционеры подозревали, что бессмертный труд Нилуса оказывает влияние на российскую власть, начиная от Владимира Путина и заканчивая главой сельского поселения под Благовещенском. Но думал ли кто-нибудь, что все они — от министра, генерального прокурора, главного санитарного врача, олигарха до пожарного инспектора, инспектора ГИБДД, преподавателя обществоведения, мракобесного настоятеля подмосковного храма — играют не в спасителей России от мирового еврейского заговора, а в его участников? Мог ли кто-нибудь предположить, что смысл российской власти — в создании российского офиса Тайного Мирового Правительства?»

2012-10-22

Научи себя сам — 0001: Государство из образования — в сад (только не в детский)

Начинаю новую рубрику — «Научит себя сам».

Строго говоря, всему, чему человек научается, он научается исключительно сам. Другие люди и обстоятельства могут только предоставить — или не предоставить — условия, материалы и поводы для самонаучения.

Вышесказанное является фундаментальным принципом, любые отклонения от которого превращают образование во что угодно, только не в процесс научения. Если государство претендует помогать именно процессу самонаучения, а не пытается использовать институциональное образование в иных целях, то оно должно обеспечить не только организационную сторону, но и обеспечить наилучшее и наинужнейшее СОДЕРЖАНИЕ, чтобы гарантировать встречу с ним самонаучающегося индивида. Возьмёт ли последний это содержание в свою жизнь — это проблема его персонального выбора и требований при приёме на работу. Но то государство, которое суёт в школы и вузы какую ни попадя фигню, а жизненно и профессионально важного не даёт, — его надо посылать в самый дальний и самый заросший колючками сад. Вместо этого самоудовлетворяющегося монстра образование должны строить в первую очередь сами граждане и их дети — через развитие внесистемных образовательных структур и бесшкольного обучения.

А вот что вытворяет с образованием российское государство:

«Эксперт» № 42 (824) /22 окт 2012, 00:00

О дисциплинированном выборе худшего
Александр Привалов

В среду Дума рассмотрела в первом чтении два законопроекта: правительственный проект «Об образовании в РФ», представленный министром Ливановым, — и альтернативный проект «О народном образовании», представленный депутатом из фракции КПРФ Смолиным. Первый прошёл — второй был отвергнут. Другого результата, по правде сказать, никто не ждал, но очень уж хороши подробности. За властный проект проголосовали 292 депутата: все (кроме одного) единоросcы плюс все (кроме одного) жириновцы. За альтернативный — 209 голосов: все фракции, кроме ЕР, почти полными составами. Стенка на стенку. Депутаты от партии власти, «не под запись» сознававшиеся моим коллегам, что, будь их воля, они бы ни за что не поддержали минобровский проект, подтверждают очевидное: этот проект было велено принять.

Критики реформы, неустанно проводимой Минобром, нередко слышат: да предложите наконец что-нибудь своё — сколько можно критиканствовать! Оставляя здесь вне рассмотрения, почему «предложить своё» удаётся нечасто, могу засвидетельствовать: если альтернатива какому-то минобровскому документу всё-таки предъявляется, тот сразу и безнадёжно проигрывает сравнение в глазах как сугубо профессиональной, так и любой вообще нечиновной публики. Так было с Колмогоровским проектом, который для всех, кроме Минобра, был очевидно лучше бессмысленной бюрократической Концепции работы с одарёнными детьми (см. «О границах дискуссии», № 10); так вышло и на этот раз с двумя проектами закона. Смолин говорил в Думе: «Когда законопроекты выставлялись на голосование на дружественных сайтах, наш проект получал от 80 до 92 процентов голосов, правительственный — от полутора до четырёх процентов». Охотно верю; и на сайте Открытого правительства комментарии идут в сходной пропорции, да иначе и быть не могло. Я не в восторге от смолинского проекта: там по многим пунктам очень есть что возразить, но по сравнению с минобровским творением он просто чудо как хорош. Потратьте четверть часа, пробегитесь по таблице, в которой сопоставлены предложения обоих документов по всем основным вопросам — Смолин с коллегами не поленился их аккуратно выписать. Не думаю, что вы предпочтёте правительственные решения многих из перечисленных 76 проблем.

Назову основные различия двух проектов. Первое бросается в глаза: минобровский проект фиксирует незыблемость установлений, ранее продавленных реформаторами (обязательность ЕГЭ и Болонского процесса, например), и стремится облегчить дальнейшую работу по принятию столь же обязательных новшеств. Поэтому в проекте свыше полутора сотен отсылочных норм: и то, и другое, и десятое будет определяться президентом, правительством или министерством. Полномочия представительной власти в образовании резко перераспределяются в пользу власти исполнительной. Альтернативный проект гораздо конкретнее — и содержательнее. В нём нет такого обилия отсылок; он даёт прямые ответы на десятки вопросов, обойдённых у Минобра молчанием: величина стипендий, оплата школьного питания, статус общественных организаций и проч. Он не разрешает без спроса у заинтересованных лиц ни закрывать, ни сливать образовательные учреждения (что уже сейчас делается всё беспардоннее). По отдельности такого рода детали могут быть второстепенны — в совокупности они дают несравнимо большие права и обучаемым и обучающим. Второе различие ещё важнее. Самая суть минобровского проекта состоит в том, чтобы сделать предельно неконкретными государственные обязательства в этой сфере. Что там размер стипендий — пустяки. Если (когда) этот проект станет законом, бесплатность образования, в святости которой авторы клянутся не умолкая, окончательно утратит очертания: да, она будет твёрдо гарантирована, но нигде не будет сказано, бесплатность чего. Для этого, собственно, им и были нужны новые стандарты, для этого они их так жёстко и продавливали, чтобы не осталось ни одного упоминания о содержании гарантированно бесплатного обучения. Альтернативный проект, напротив, с предельным тщанием конкретизирует обязательства власти в образовательной сфере, как материальные, так и содержательные, — и, стало быть, жёстко ограничивает беспредельные, по Минобру, возможности новой платности и схлопывания программ.

Ладно бы минобровцы сумели в дискуссии опровергнуть предъявляемые им обвинения: в нарастании платности, в деградации качества образования, в несовместимости их политики не то что с обещанной модернизацией страны, но, пожалуй, и со знаменитой стабильностью. Но они по своему обыкновению ни в какую дискуссию и не думали вступать; они просто не слушают оппонентов: нет резона слушать. Говорят им, например, что нигде в мире финансирование образования не бывает только подушевым, без каких-то дополнительных принципов; что везде, где такая попытка делалась, следовало ухудшение качества образования и резкий рост неравенства образовательных возможностей. Они весело отвечают, что законопроект целых два года обсуждался всем обществом, что получено более двадцати тысяч предложений, замечаний и поправок; что все они проанализированы — и «самые лучшие, актуальные, важные из них отражены в тексте». Значит, если твои, зануда, предложения, в тексте не отражены, то они и не лучшие, и не важные — и незачем на них даже и возражать.

Да ведь и вправду незачем. За их проект и так проголосовали дисциплинированно, что за твой бюджет, — абсолютно независимо от того, какой столбец в смолинской табличке кому симпатичнее. Проголосовали просто потому, что президент Путин верит своему помощнику Фурсенко, который, опираясь на труды кружка испытанных модернизаторов образования, сумел ему доказать, что действовать в этой сфере нужно так и никак иначе. Что это будет страшно прогрессивно, не слишком дорого — и очень, очень хорошо.

Альтернативный проект был бы лучше минобровского ещё и тем, что его легче было бы править: никто не давал бы приказа не уступать ни единой запятой. Но и в минобровском проекте что-нибудь, вероятно, удастся поправить при втором чтении. Принципиальных перемен, ясное дело, не получится, но ведь сказано: «Нельзя же ничего не делать только потому, что нельзя сделать всего».

2012-05-15

Близорукий бухгалтер пришел на смену учителю — Е. Ямбург — Новая Газета

Близорукий бухгалтер пришел на смену учителю — Общество — Новая Газета

2011-12-25

Белая гвардия декабристов — какие аллюзии подкидывает современность!

Белая гвардия декабристов — какие аллюзии подкидывает современность! Такое сочетание слов фактически использовали тележурналисты НТВ в документальном фильме «Белая гвардия» про декабрьские митинги в Москве.

2011-12-02

Выбирать не приходится: Статистика фальсификаций выборов - Журнал Esquire

Выбирать не приходится - Журнал Esquire

Физик Сергей Шпилькин объясняет, как с помощью чистой статистики показать фальсификации на разнообразных российских выборах, политолог Альберто Симпсер объясняет, почему эти фальсификации происходят в странах вроде России, Зимбабве и Йемена, а политгеограф Дмитрий Орешкин объясняет, как себя вести, чтобы фальсификаций все-таки было меньше.

2011-11-07

Федеральная власть и культы : Социальная психология в действии!

Социальная психология в действии!: Федеральная власть и культы

«...у государства нет политики по отношению к культам или национальной стратегии психологического здоровья. Ни у одного федерального исполнительного органа власти нет ни концепции, ни внятной политики по борьбе с культами. Максимум это методологические пособия для МВД или следственного комитета по «выявлению фактов разжигания межнациональной и религиозной вражды».»

2011-07-25

Почему убивают в норвежском социальном раю - Slon.ru

Почему убивают в норвежском социальном раю - Slon.ru
Мы твердим, что убивают от несправедливости. Оказывается, от насилия смерти нельзя защититься ни социальной системой, ни порядком, ни всеобщим равенством. Но значит ли, что не надо и пытаться? От смерти не спасают таблетки и капельницы, но это не повод отменить медицину. Хотя проводить всю жизнь в коридорах поликлиник тоже не стоит.

«Инноваторы» и распил - Экономика, инновации, НИОКР, коррупция - Новости экономики, бизнес-новости - Росбалт

«госкорпоративный» сектор выглядит чудом результативности по сравнению с собственно «казенными» учреждениями, но на фоне негосударственной экономики — это «черная дыра» с впятеро меньшей эффективностью расходов. Одна из причин неэффективности затрат на НИОКР в государственных компаниях – все та же коррупция.

2011-07-01

Юрий Арабов, Игорь Манцов: «Оставаться людьми!» :: Частный Корреспондент

Юрий Арабов, Игорь Манцов: «Оставаться людьми!» :: Частный Корреспондент
Проблема в том, что в 1991 году у нас не возникло нового государства, мы обознались тогда, просчитались.

Сейчас абсолютно та же самая система, только на стадии полного разложения. Взята за основу модель Владимира Ильича и Льва Давидовича — НЭП, то есть государственный монополизм при сужении гражданских свобод и однопартийной системе.

Вопрос не стоит, есть ли у нас «демократическое государство». Его, конечно, нет. Потому что демократия — это не свобода слова и не поездки за границу, а контроль над бюрократией. Всё остальное бонусы.

Наш с тобой задушевный разговор может быть, а может и не быть, это несущественно. Поездка за границу тоже не обязательна, а вот контроль за бюрократией — вещь абсолютно необходимая. Однако на повестке дня этот вопрос вообще не стоит.

На повестке дня стоит другой вопрос: существует ли у нас вообще государство, хотя бы автократическое? И я отвечаю на него скептическим образом: возможно, государства вообще нет. Или оно находится в рахитичном состоянии.

Смотри, 20 лет так называемым реформам. За 20 лет была восстановлена Япония, подвергшаяся двум ядерным атакам. В 1965 году японские транзисторы заполонили мир, а добротные «тойоты» и «хонды» начали теснить международные автомобильные бренды.

Или потерпевшая поражение Германия: в 1965-м обе Германии, и ГДР, и ФРГ, были отстроены. И Советский Союз в 1965 году вполне себе прилично выглядел.

Двадцать лет мы не может приблизиться к уровню 1989 года по многим промышленным показателям — странная история!

И в таких условиях мы ещё должны развивать киноязык и оставаться людьми… Попробуем…

Мы все увлечены историческим потоком, который несёт нас к неблагоприятному результату. Деградация идёт на всех уровнях, и нужно просто удивляться, что есть люди, которые ей не поддаются.

2010-12-21

Школьный театр демократии - Колумнисты - GZT.RU

Читаю я всё это и удивляюсь, что даже такие умные вроде люди, как эта молодая учительница, не могут до сих пор дойти до вывода о необходимости строить параллельные структуры, в которых и показывать своё умение делать всё лучше и эффективнее. Ещё вариант - придумывать способы гнобить на корню всякую халтуру и идиотизм, чтобы им невозможно было существовать в таковом качестве. Но это в любом случае огромная и неблагодарная работа, требующая организованности и терпения. Если ограничиваться только писанием книжек и статей - то же самое пустое сотрясение воздуха...

2010-08-17

Как увидеть историю критически: запуганный народ России и власть

Искал в Интернете статьи по Стокгольмскому синдрому в отношениях заложников к своим захватчикам и обнаружил прошлогоднюю интересную статью этнобиолога Д. Крылова "Русские и власть: стокгольмский синдром. Русская культура — результат насилия, пережитого русскими за последние сто лет". Пересказывать не буду, а тем, кто прочитает, предлагаю поставить мысленный эксперимент - представить себе содержание учебников отечественной истории, написанных с акцентированием соответствующих наблюдений из указанной статьи и с целью восстановления равноправных отношений народа и власти. Про реальность появления таких учебников в школах не заикаюсь. Зато появляется ещё одно любопытное объяснение лёгкого и широкого распространения авторитарно-тоталитарных культов (сект) в России.

Научись онтокритике, чтобы перенаучиться жить

Поиск по этому блогу

2026-08-13

2023-09-07

2017-11-03

Милтон Фридман

Бесплатный сыр и никаких мышеловок: свободный рынок и частная собственность