Научись онтокритике, чтобы перенаучиться жить

Неграмотными в 21-м веке будут не те, кто не могут читать и писать, а те, кто не смогут научаться, от(раз)учаться и перенаучаться. Элвин Тоффлер

Поиск по этому блогу

Показаны сообщения с ярлыком цивилизация. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком цивилизация. Показать все сообщения

2023-11-15

Борис Куприянов: «Будущее только в одном — в думании и делании»

Борис Куприянов: «Будущее только в одном — в думании и делании»

Борис Куприянов: «Будущее только в одном — в думании и делании»

Как я любил заходить в «Фаланстер» и копаться в книжках! Беседа основателя этого магазина стоит нескольких книжных магазинов. «...будущее — это сегодняшняя тяжёлая, неинтересная и скучная работа».

2023-10-05

Сознание и цивилизация / Мамардашвили М.К.

Сознание и цивилизация / Мамардашвили М.К.

Сознание и цивилизация / Мамардашвили М.К.

Невыносимо актуальный гениальнейший текст мудрейшего и глубочайшего Мераба! Но онтокритике и есть что сказать критического и по этому тексту. Сначала только выберу из него леготекстики.

2017-01-07

Мы все должны перезастегнуться

Мы все должны перезастегнуться

Валентин Ткач

18 октября 2013, 18:20

«Зеркало недели. Украина» №38, 18 октября 2013

Без родства все ничто… 
Григорий Сковорода

Наше время — это время парадигмального сдвига. Цивилизация целесообразности исчерпала себя. Апофеозом целесообразности, ее всеобъемлющим инструментом стала манипуляция, сформировавшая такой же сманипулированный опыт. Опыт по своей фундаментальной сути является переосмысленным прошлым. Здесь и произошел цивилизационный провал, фиаско. Выдуманный опыт путем тех самых манипуляций создал уродство — выдуманную историю. Это явило распад времен. И именно это стало "концом истории", а не то, на что указал Фрэнсис Фукуяма. Так что семантически он был прав, но когнитивно — ошибался. История не закончилась, она потеряла свое продолжение. И это продолжение нужно отыскать, что и является смыслом парадигмального сдвига. Чтобы преодолеть сформированный неудержимой целесообразностью и манипуляциями цивилизационный кризис, надо переосмыслить смысл успеха человека. Только доброе дело и доброе слово, которые станут смыслом успеха, смогут вернуть в общественное пространство цивилизации доверие и таким образом связать распад времен. Только доброе слово и доброе дело являются тем правдивым опытом, удерживающим вместе прошлое и будущее и наполняющим смыслом наше настоящее. Успех, сформулированный в дискурсах целесообразности, — это всегда категория нашего сознания. Когда успехом станут доброе слово и доброе дело, то в наше бытие, где ранее была часть нашего сознания, внедрится частица мира — пространство благодати. Тогда короткий миг наполнит всю жизнь человека новым смыслом — заботой!  Но самое главное заключается в том, что особенно ничего не надо менять. Людям достаточно согласиться с тем, что смысл их жизни другой. Все, что они будут делать, должно получить новый вектор. Это не означает, что надо что-то придумывать или специально искать. Достаточно жить так, чтобы после тебя не приходилось никому убирать; общаться с людьми так, чтобы они получали от этого радость; строить планы так, чтобы для окружения их реализация была ожидаемой и желаемой. Тогда права и свободы человека получат четкий суверенитет: их реализация не должна разрушать доверие между людьми, если такой человек намерен жить в обществе. Жизнь не должна быть пустой, а наполняют ее содержанием доброе слово и доброе дело. Тогда все, что делает человек, всегда найдет того, кому это нужно. И жизнь приобретет смысл, а главное — получит развитие, потерянное из-за распада времен и ничтожного опыта целесообразности. Существует восточная притча о том, как тело купца попало в сети к рыбаку. Он пошел к мудрецу спросить совета, а тот ответил ему, что когда придут родственники купца, он должен продать им тело за самую высокую цену, потому что те ни у кого не смогут выкупить тело родственника. Рыбак пошел домой, а к мудрецу пришли родственники купца — тоже спросить совета. Он им сказал пойти к рыбаку, забрать тело родственника, но дать ему какую-то символическую сумму, потому что никому, кроме них, рыбак тела не продаст. Так в очевидной, с точки зрения взаимопомощи, ситуации целесообразность сформировала конфликт. Чтобы его разрешить, условно "рыбак" и "родственники купца" вынуждены основать и содержать (!) институты оценщиков, судей, исполнителей судебных решений, поручителей, свидетелей и т.п. Потом "рыбаку" и "родственникам купца" придется создать наблюдательные органы над созданными институтами. С точки зрения логики целесообразности, все будет безупречно обоснованно. Но древние мудрецы давно предостерегали: "Конец мира наступит тогда, когда сторожу понадобится сторож". Все это составит так называемые трансакционные затраты: расходы на то, чтобы обмен состоялся. Они являются паразитарными и, согласно Рональду Коузу, ведут к остановке экономической жизни. Современный экономический кризис — это кризис чрезмерных трансакционных затрат. А они такие потому, что никто никому не доверяет. В свою очередь доверия нет, потому что его разрушают манипуляции со спросом (в широчайшем значении). А манипуляции являются следствием неудержимого внедрения материальной целесообразности как доминирующего фактора во все сферы жизни человека. Это и есть то пространство, где должны внедряться новые парадигмы.  Рост трансакционных затрат, вызвавших кризис, — это своеобразный экономический компенсаторный механизм потери доверия. Поэтому выход из кризиса нужно искать не в регулировании бюджетных дефицитов или создании новых компенсаторных инструментов и институтов, а в факторах, способствующих укреплению доверия. У цивилизации, построенной на выгоде и целесообразности, всегда есть тупики. В таком глобальном тупике мы и оказались. Манипуляциями сформировали фиктивный спрос (экономический, политический, общественный, бытовой) и манипуляциями же создали иллюзию, будто удовлетворяем его. Но при этом мы разрушили фундаментальные смыслы понятий, потому что они — сманипулированы. Как следствие — мы потеряли доверие, да и просто уже не понимаем, о чем должны договариваться, потому что при отсутствии смыслов понятий каждый понимает свой успех по-своему. Жизнь становится пустой, потому что не имеет солидарной составляющей. Для человека как социального существа это означает, что он находится не в дружеском сообществе, а среди неизвестных предметов, обстоятельств и существ, которые думают "не так, как я" и "неизвестно о чем" (потому что смыслы понятий разрушены).



Это чрезвычайно опасная ситуация. Ее легко проиллюстрировать. Представьте себе, что вы каждый день садитесь в автобус, чтобы ехать на работу. Это для вас обычное дело. А обычное оно потому, что все люди в транспорте ведут себя прогнозируемо — как пассажиры. Вам это известно, поэтому вы этой ситуации доверяете. А теперь представьте, что вы зашли в автобус, а вас там облили краской. Кто-то жарит картошку, кто-то спит, кто-то поет и т.п. Фактически вы получите ситуацию, где смысл понятия "пассажир" исчез. Чтобы компенсировать это обстоятельство, вам придется внедрить в автобус "надзирателя" за пассажирами, то есть осуществить дополнительные трансакционные затраты, повышающие стоимость проезда. Если смыслы понятий из-за манипуляций будут разрушаться и в дальнейшем, то со временем вам придется приставить "надзирателя" и к водителю и т.д. В конечном итоге ваша поездка станет экономически неоправданной (нецелесообразной), что проявится в кризисе. Так обнаружим, что манипуляция как инструмент целесообразности приводит к упадку саму цивилизацию целесообразности. С нашей цивилизацией происходит то же самое, но кризис в ней всеобъемлющий. Исчезают смыслы понятий: политиком становится авантюрист, капиталистом — спекулянт, врачом — продавец лекарств, а учителем — разговорчивый невежда. А в завершение купленный вами помидор никакого отношения к пасленовым уже не имеет, потому что на самом деле это плод генной инженерии, хотя и называется помидором. Целесообразность в информационном мире раскручивает темп жизни до невероятных скоростей: человек узнает о том, что происходит, уже из анонсов и названий событий. А в СМИ название материала перестает отвечать его содержанию, и содержание не отражает факта. "А была ли война в Ираке?", — метафорически спрашивает Бодрияр. Вы теряете доверие к чему-либо. А причина всего — доминирующая во всех сферах жизни общества целесообразность, разрушившая путем манипуляции меру бытия человека. Такой человек превращается в "квазичеловека", потому что ему навязаны ответы на принципиальные вопросы его бытия: "чего хочу?" (желание), "что могу?" (права), "что имею?" (быт), "откуда?" (история), "куда?" (идеология), "что такое мир?" (мировоззрение) и "что есть я?" (моральный закон). Обычно ответы на эти вопросы формируют общественные и родовые стереотипы и их интерпретация самим человеком. Когда разрушаются смыслы понятий, то общественные стереотипы бездействуют. Они неустойчивы во времени и, даже если возникают, являются локальными и временными. А это уже не стереотипы. Создается ситуация, когда ответы на указанные вопросы человеку можно навязать. Поэтому сегодня так распространены различные "креативные перформансы". Они, разрушая смыслы понятий, создают корпорациям предпосылки для формирования "квазичеловека". Потому желания человека сманипулированы, права — навязаны, быт — сымитирован, история — переписана, идеология заменена ситуативной целесообразностью, мировоззрение — рассеянное, а моральный закон — унижен бюрократической процедурой. И сделано это так, чтобы каждый шаг (трансакция с миром) "квазичеловека" можно было легко администрировать. Понятие "личное пространство" утрачивает смысл, а человек становится оторванным от мира, теряет родство с ним. И когда футурологи восторженно рассказывают, что в новом информационном будущем "опции приватности" можно будет покупать, меня охватывает ужас. Угасание пространства доверия мы пытаемся компенсировать все более глубоким администрированием ("сторож сторожа"). Любовь превращается в контракт — апофеоз потери смыслов понятий! Теперь, даже если вы доверяете своей судьбе, обстоятельства заставят вас "перейти на контракт", потому что иначе вас не смогут администрировать. И вы станете либо диссидентом в пространстве целесообразности, либо "квазичеловеком", даже находясь на вершине иерархии целесообразности. Когда формирование "квазичеловека" станет полным, то главной валютой информационного мира станет время человека. Вокруг него и начнется конкурентная борьба. В пространстве корпораций, где будет находиться дольше всего, он и оставит больше всего денег. Все коммуникаторы (мобильные устройства, терминалы, компьютеры и т.п.), используемые человеком, — это суть администраторы его местонахождения, времени и действия. Понятие "личное время" человека и его "личное пространство" исчезает, и он теряет суверенитет над собственной судьбой. Когда мы изучаем разные инструкции, настраиваем пульты, ищем новые опции, мы не разговариваем с родными, не кормим кота, не смотрим на небо и не любуемся тучами. Свое драгоценное время мы отдаем неизвестно кому — выдуманному успеху, который даже не можем сформулировать. Потеря цивилизацией смыслов понятий хорошо известна из истории. Метафорически она описана в библейской легенде о Вавилонской башне. "Получение людьми разных языков" — это и есть потеря смыслов понятий. Стереотип — это не "отстой", как нам пытаются объяснить. Это — родство времен. И тот, кто разрушает стереотипы, провоцирует распад времен. Такое положение вещей необходимо коренным образом изменить. Это и будет сдвигом парадигм, когда доброе слово и доброе дело станут важнее целесообразности экономической формулы. "Я делаю полезное для людей дело" — эта мысль не должна оставлять нас, она должна стать побудительным мотивом при выборе версий поведения и действий, потому что это наше реальное суверенное пространство, которое никем не администрируется. Это — исключительно наше время, которое мы дарим по своему усмотрению! В этот момент мы выходим из оболочки "квазичеловека". Тогда цивилизация целесообразности уступит место цивилизации заботы и доверия. Это чрезвычайно просто, потому что "улыбаться и смотреть на небо" — тоже доброе дело. И начинать можно с него и уже сейчас. Только доброе дело берет из прошлого самое лучшее и делает это лучше всего; только у доброго дела есть перспектива в будущем, и оно не распадется, а приумножится в нем; только доброе дело, забота и любовь наполняют истинным содержанием нашу действительность, потому что волшебным образом объединяют то, что было, и то, что будет, в то, что есть. В такой момент исчезает распад времен. Когда мы начнем делать добрые дела и проговаривать добрые слова, то поймем, что же именно нам нужно. И тогда пространство супероснов "хочу"—"могу"—"имею", где коренится наше представление об успехе, получит самое величественное содержание — заботу: о семье, о близких, о сказке, о песне, о реке, о птичке, о дереве… Забота — это фундаментальный код человека, приглушенный стереотипами парадигм целесообразности. Именно поэтому представителей разных народов, рас и континентов одинаково трогает картина того, как лев "заботится" о котенке, собака — о ребенке-дауне, бегемот — об олененке. Но стереотипы мы должны не модифицировать ситуативной целесообразностью, а дополнять утраченным и новым вечным родством с миром. Это и является креативом. Иногда случается, что, застегивая рубашку, начинаешь не с той пуговицы. Дальше все идет прекрасно. Но когда доходишь до воротничка — не сходится. Наш кризис — это иллюстрация того, что мы начали "не с той пуговицы". И уже давно. Поэтому не надо выискивать "креативные галстуки", чтобы скрыть обнаруженный недостаток. Это только новые трансакционные затраты вместо утраченного доверия. Мы все должны просто перезастегнуться!  Тогда наше "хочу" перестанет быть манипулированным, "могу" — навязанным, а "имею" — имитацией жизни.
Больше читайте здесь:

2016-11-01

Автофата-моргана (самоубийственное самозаговаривание)

 
Анатолий Шперх
1 минВоронежская область, г. Воронеж
Важный текст вспомнил Павел Гаврилов:
«Синдром автофата-морганы (самозаговаривания) означает, что производители вымысла сами заражаются вымыслом; это может привести к так называемому полному внутреннему отражению и поглощению в процессе бюроциркуляции, к социошизофрении (одно говорят, в другое верят), а также к ещё более сложным патологоинформационным синдромам. В нормальной (усредненной) цивилизации загрязнение информационной среды ложью достигает 10-15%; если оно превышает 70%, появляются так называемые дребезжащие колебания с циклом 12-15 лет, а при загрязнении свыше 80% отфильтровать чистую правду уже невозможно, и начинается коллапс». (с) Станислав Лем

2016-02-17

Современному миру грозит противоборство предельных ценностей

Анатолий Ахутин: Современному миру грозит противоборство предельных ценностей

http://uisgda.com/ru/novosti/1208-anatoliy-ahutin-sovremennomu-miru-grozit-protivoborstvo-predelnyih-tsennostey/

— Анатолий Валерианович, Вы когда-то обосновали положение, согласно которому ««природа» была открыта в глубине культуры» – то есть даже наиболее фундаментальные мировоззренческие убеждения и практические установки с ними связанные имеют относительный статус. Не означает ли это, что европейский способ культурного бытия — секуляризированный и направленный на изменение-подчинение природы — является следствием случайных культурных мутаций, а значит, есть «делом вкуса»?

— К сожалению, должен сразу не согласиться с самой формулировкой вопросов. Причем по всем пунктам.

Во-первых, я обосновывал положение, что в XVI-XVII веках была открыта не вообще природа, а «природа» как бесконечный и неведомый предмет методического познания. Это методическое познания природы, неведомой, но устроенной тоже методически, а именно — как механизм, как скрытая техника. Поэтому и познание ее устроено технически (экспериментально, инструментально), и познается природа как потенциальная техника («машина»). В античности «природа» в ее «природности» понималась иначе, а именно — как самобытная «природа вещей», относительно которой человеческая «техника» была делом искусственным, «природе» посторонним. В Средние века «природа» открыта как творение Творца… Когда я говорю «открыта», я имею в виду способ существования в жизненном мире человека чего-то такого, как природа, а не чьи-то взгляды или убеждения. Во-вторых, изменения, определяющие эпохальные миры европейской культуры, происходят отнюдь не как «случайные мутации» и уж ни в каком смысле не могут считаться «делом вкуса». Изменялись не мировоззренческие убеждения, а то, что раньше, глубже и необходимей всех убеждений и мировоззрений. Назову это метафизическим или онтологическим основанием культуры. Эпохальные изменения происходят в этом основании, а не в случайных мнениях людей. Можно ли назвать современную астрофизику делом вкуса? Так же точно нельзя назвать делом вкуса и мир, подробно выясненный, например, в «Сумме теологии» св. Фомы Аквинского. В-третьих, смысл эпохального рубежа, отделяющего культурный мир европейского средневековья от того, что называют эпохой Нового времени (или Модерном), уясняется в глубинах богословской-философской мысли (Н. Кузанский, Ф. Суарес, Дж. Бруно, Р. Декарт…), а вовсе не в сфере взглядов, мнений, вкусов. В-четвертых, «европейский способ культурного бытия» определяется отнюдь не только этой, ближайшей к нам по времени культурной эпохой. Бытие европейской культуры включает в себя культурное бытие ее исторических эпох (Гомера мы читаем наряду с Шекспиром или Джойсом как равнозначимые произведения европейской культуры; Аристотель, Лейбниц и Деррида — в культурном бытии философской мысли — современники). Исторические цивилизации Европы — Греция, Рим, Византия, Средневековье, Модерн… — возникают, устраиваются, трансформируются, исчезают, но в культурном бытии Европы они продолжают существовать как оригинальные культурные субъекты. В этом смысле европейский способ бытия как бытия европейской культуры складывается как перманентный ренессанс. Культурное бытие это только возможность, но эта возможность включает в себя возможность актуально соучаствовать в этом бытии всем эпохальным субъектам европейской культуры. В-пятых, секуляризованный и направленный на изменение-подчинение природы мир ни в малой мере не составляет существо европейской культуры. Этот идеологический образ не отвечает даже культурному смыслу Нового времени. В этом идеологическом образе с «западной» культурой отождествляется только одна сторона современной евро-американской цивилизации: мир научно-технической модернизации и соответствующая ему форма социального устройства. Что же до европейской культуры, то ее религиозное измерение не определено полюсами «вероисповедный — секулярный». Европейская культура существует во встрече разных конфессий, ее сакральный текст (Библия) конфессионально разнороден, а богословская традиция включает во внутренний диалог веры с самой собой всю философию, поначалу греческую (неоплатонизм, позже аристотелизм), а затем арабскую и… всяческую. Сомнение, атеизм, богоборчество, тема «смерти Бога», мир, «лишенный смысла», — все это формы европейского богомыслия. Секулярность — это цивилизационная форма, отнюдь не только безрелигиозная, она позволяет со-существовать разным богомыслиям: конфессионально-догматическим установлениям, драматическим сомнениям, отрицаниям или просто светскому обсуждению).

  — Означает ли вызов, который бросают сегодня Западу незападные культуры (осуждая его секулярность, психологию и технологию потребления, либеральные ценности и т.д.), наступление новой эпохи «поворотных времен»?

— Моя осведомленность в событиях современного мира невелика, но все говорит мне о том, что переживаемое нами время — эпоха радикального и предельно рискованного поворота. Поворот этот теперь не просто рубеж в европейской культуре, это поворот к бытию в мире глобальном. Научно-техническая цивилизация представляется миром нейтральных средств (технологии, транспорт, энергия, финансы, информация) и поэтому внутренне предопределена к глобализации. Как правило, глобализацию мира и понимают исключительно в этом срезе. За нее ратуют или ей противоборствуют, оставаясь в плоскости такого понимания. Между тем, глобализация — то есть неизбежная встреча разных цивилизаций и разных культур (что значит — разных способов быть человеку, миру, Богу, соответственно, разных способов понимать себя в мире) — событие, затрагивающее гораздо более глубокие и скрытые основания человеческого бытия. Тревога, вызываемая колебанием основ, сказывается в том, что против экспансии «западной» рациональной цивилизации выступают силы «духа», который не «дышит, где хочет», а стоит на несокрушимых фундаментах, хранимых вековыми сверхрациональными (выделение моё — Е.В. Дальше автор вспоминает прилагательное «иррациональные». Но в целом текст очень полезный и содержательный) традициями. Но, во-первых, такого рода противоборство цивилизованного благоустройства (нормы, формы, законы, права…) и экстатического трансцендирования всякого благо-устроения изначально входит в существо духовного и культурного бытия европейского человека; во-вторых, сами анти-рационалистические идеологии оккультной «традиции», «мифа», «общины», «крови-почвы» и прочих сакральных фундаментов — суть изобретения европейской мысли, причем, именно Нового времени: неотрадиционализм от «негритюда» С. Сенгора и Ф. Фанона до «мусульманства» Р. Генона, аристократический «фашизм» Ю.Эволы, радикальный консерватизм Де Местра, Л. Бональда.., — все это придумали не «незападные культуры», а европейцы или люди, получившие высшее европейское образования (Сенгор окончил Сорбонну, Фанон — лионский университет…); в-третьих собственно европейский «дух» в этом противоборстве — отнюдь не «секулярность», «либерализм» и «консумеризм», а само противоборство, понятое, принятое и осознанное как радикальная экзистенциальная самоозадаченность человека в существе его бытия. Открытие коренной самоозадаченности человеческого бытия есть собственное существо европейской культуры и входит в философское самосознание человека как человека европейской культуры: homo europaeus. Противоборство идеологов неотрадиционализма или сакрального фундаментализма «незападных культур» человеку «западной культуры» направлено вовсе не против секулярности и потребительства, а против человека-озадаченного, против культуры вопрошания, культуры сомнения. В современный европейски мир вторгаются не только инородные беженцы, но чуждые смыслы. Однако, если вспомнить историю европейской культуры со времен греков, мы увидим поразительную вещь: именно так, в столкновении смыслов, вторгающихся с Востока (ближнего и дальнего), с Севера, из-за океанов, с других континентов, возникала, существовала и пока еще сохраняется европейская культура. Как культура это культура смысловых столкновений.

  — Существуют ли универсальные этические ценности, которые не связаны с партикулярными религиозными и культурными системами? Что это за ценности и как возможно их обоснование?

— Давайте различим. Первое — этические ценности и этические нормы. Второе — этические нормы как а)нормы существования в своем мире (нравы) и б)нормы со-существования разных «своих миров» или формальные («общечеловеческие») нормы взаимопризнания. Третье — этические нормы писаные (вменимые) и неписаные (обязанные воспитанности, цивилизованности), а среди неписаных – впитанные с воспитанием и развитые культурой. Нравственная конституция человека не определяется нормативной моралью. Она сказывается, когда нормы неприменимы. В сложных моральных ситуациях, из которых и состоит человеческая жизнь, мы говорим о неопределимых и неуловимых состояниях: о чуткости, о совести, о сострадании. Эти универсалии нельзя вменить человеку. С другой стороны, мы говорим о долге, который не интересуется нашими чувствами и держится одним «нравственным законом внутри нас». Нравственный мир, как видим, устроен сложно, но нравственный поступок требует бескомпромиссной однозначности. В «своем мире» существуют нравы, свойственные обитателям этого мира, но в другом мире — другие нравы, и в «чужой монастырь» со своим уставом соваться не следует. Обитатели современной городской цивилизации живут не в «своем» мире, не в общине, а в сообществе разных «общин» (нравов). Тут и возникают этическое проблемы. Есть простейший уровень: нормы общежития, основание которых – условия сохранения общежития не только «своих», но и разно-нравных, условия взаимопризнания. Институциональная форма таких норм — формальное право. Но неписаная мораль повседневной жизни дело другое. Именно здесь — в сообществе разных нравов — место моральных проблем. Общепринятости недостаточно, нужно размышление, нужна продуманная «этика», «этика», условно говоря, общечеловеческая. Она может формулироваться как некий кодекс общечеловеческих норм-ценностей. Но где эта обще-человечность? Кто такое — человек вообще? Часто пытаются приспособить для этой цели «Декалог» иудейской «Торы». Однако, чтобы сделать эти особые заповеди всеобщими, их приходится так обкорнать и опустошить, что они утрачивают этическую силу. Мы же не можем сказать детям, что лгать нельзя, потому что так повелел Всевышний, — придется читать всю Тору, а там нам будет предписано, например, не только «соблюдать субботу», но и побивать камнями за прелюбодейство. Мы забыли о своенравии этого кодекса. Равно своенравны (то есть принадлежат общине христиан) и заповеди Нагорной проповеди. Общечеловеческая этика может иметь в виду только всё человечество со всеми его нравами, часто взаимоисключающими. Поэтому ничего кроме этики априорного взаимопризнания не может быть основанием общечеловеческой этики. Принципы такой этики могут быть сформулированы как условия сохранения свободы собственного бытия, путем признания свободного бытия другого. «Не делай другому того, чего не хочешь претерпевать сам» (именно в этой отрицательной формулировке), — вот универсальный принцип такой этики. Словом, регулятивная идея общечеловеческой этики, в качестве своей наглядной парадигмы имеет «всемирное гражданство» (Кант). Это не сообщество граждан всемирного города-государства, а гражданское сосуществование разнородных общин (культур, традиций, конфессий – нравов). Однако этот этический проект всемирного гражданства сразу же обнаруживает свою утопичность, причем, отнюдь не только практическую. Настоящие проблемы возникают, когда мы сталкиваемся со сверхэтическими — духовными — ценностями. Они по-разному религиозны: строго конфессиональны, традиционны, просто идеологичны… Как бы ни учреждались эти своенравные духи, они по определению не могут сосуществовать во всемирном гражданстве, поскольку каждый из них содержит не свое, а всеобщее. Этическая ценность — не этическая норма, ею определяется так называемый смысл жизни, то есть то, при утрате чего сама жизнь теряет для человека какую бы то ни было ценность, более того, обрекается на духовную гибель. Религиозная система выглядит «партикулярной» только извне, внутри она универсальна. Если «культурную систему» брать всерьез, она тоже в себе универсальна. Трактовка их как «партикулярных» — это взгляд европейской культурологии, то есть типично колониальный взгляд, который будет так и оценен изнутри «систем». Проблема для нас, следовательно, в том, что этические «ценности» различны, но равно универсальны, иначе говоря, — сверхэтичны. Они этически исключительны, никакая общая этика тут невозможна. Так обрисовывается решающее противостояние современности: сверхэтические взаимоисключения, с одной стороны, и этика всемирного гражданства, с другой. Вопрос в том, возможен ли сверхэтический источник вдохновения для этики всемирного гражданства, чем может питаться его пафос, за что готов умереть этот принципиально секулярный этик? Решающая этическая заповедь (не норма) европейского человека (homo europaeus) равно изначальна европейской культуре: «Узнай себя!», «открой себя как загадку-задачу»… В частности: сверхэтическая ценность европейского духа — это фундаментальная озадаченность сверхлично-ценностными «духами» или столкновение фундаментов. Утратить способность и силу выдерживать эту фундаментальную озадаченность собою, миром, Богом, — значит утратить честь и достоинство человека. Такова сверхэтическая ценность homo europaeus. Когда этот дух европейской культуры утрачивается, тогда — в этом падшем состоянии — и в самом деле остаются только потребители в обществе потребления.

  — Возможна ли и на основе какой методологии рациональная полемика (межкультурная) по поводу предельных ценностей и убеждений?

— Методология рациональной полемики иррациональных сил — не важно, «полемика» ли это жителей коммунальной квартиры, соседних станиц, аулов, сел или же конфессиональных, этнических, национальных общностей, а то и столкновение цивилизаций — одна: переговоры о совместном сосуществовании, ни в коем случае не затрагивающие «предельные ценности», то есть иррациональные источники этих сил. И альтернатива тут одна: война. Рациональное основание переговоров — выбор между войной и мирным сосуществованием. Равным образом и в классовых «битвах» выбор один: мирное сосуществование разнородного гражданского общества, основанное на праве, или диктатура идеологов, представляющих идеологически сконструированный «народ», над гражданами. Трудность тут в том, что сообществу, учреждаемому «предельными ценностями», свойственно осознавать себя вовсе не одним из многих (самобытным, этно-культурно своеобразным), а исключительно человеческим. В этом сознании люди делятся не на таких и других, а на «верных» и «неверных», «просвещенных» и «дикарей» (вспомним «бремя белого человека» Киплинга), «расово полноценных» и «неполноценных», освобождающийся «народ» и класс «эксплуататоров»… Если вспомнить ваш второй вопрос, то противоборство, которое, на мой взгляд, более всего грозит современному миру войной, это противоборство сил иррациональных «предельных ценностей» (абсолютов) с прагматическим миром рациональной полемики и договоров, то есть с тем самым секулярным, либеральным, политкорректным миром, который именуется западной цивилизацией. Итак: или рациональная полемика и договоры по цивилизованным правилам или священные войны в мире, наполненном атомными станциями и набитом ядерным оружием.

  — Если попытаться отвлечься от остроты момента, крайностей, которые подсказывают СМИ, как Вы видите будущие отношения Украины и России? — Пока не вижу ничего, кроме категорического разрыва. Я надеюсь только на культурную чуткость и просто на здравый смысл украинцев, которые не дадут исчезнуть в разверзающейся пропасти русской культуре и самом русскому языку. Для нас после 1945 года долго еще врагами были немцы вообще, а не фашисты. Но, слава Богу, мы не выбросили из нашей культуры ни «Фауста», ни Ницше, ни Томаса Манна, ни уж подавно немецкий язык. А теперь читаем и Эрнста Юнгера и Готфрида Бенна.

— И последний вопрос: что могут предложить интеллектуалы своей стране для выхода из сложившегося кризиса?

— Плохо понимаю, что такое «интеллектуалы». Есть профессионалы в своем деле — писатели, журналисты, публицисты, социологи, историки, философы… Каждый делает свое дело, и если дело это зачем-то нужно, то и помогает. По-моему мнению, стоило бы на телевидении обсуждать не только актуальные политические события, но и вот эту тему: ценности европейской цивилизации – каковы они и как они могут соотноситься с теми ценностями, что объявляют себя предельными, исключительно абсолютными, духовными. Иначе говоря, в чем своеобразная предельность ценностей цивилизованного общежития.

2011-12-09

Нейроны личности : Александр Марков

Нейроны личности

За что не любят популяризаторов науки, чем люди отличаются от шимпанзе и каков человек будущего

В конце ноября в Москве была вручена премия «Просветитель», которую фонд «Династия» вручает за лучшие научно-популярные книги года. Награду в номинации «Естественные и точные науки» получил двухтомник «Эволюция человека» биолога и палеонтолога Александра Маркова, эта книга стала одним из бестселлеров только что закончившейся ярмарки интеллектуальной литературы Non/fiction.

— Вы и ученый и научно-популярный публицист. Как в научных кругах относятся к популяризаторам?

— Научное сообщество очень разнородно, но мне довольно редко приходилось сталкиваться с негативным отношением к популяризаторству. Иван Ефремов, крупнейший отечественный палеонтолог, вообще перешел из науки в писательство. Смущение у коллег он вызвал, только когда совсем перестал заниматься наукой. Ефремов свой шаг объяснял просто: когда я пишу научную статью, ее читают двадцать человек, когда я пишу роман — его читают миллионы. Вот, скажем, знаменитый палеонтолог Нил Шубин, который открыл тиктаалика, переходное звено между рыбами и наземными позвоночными, прославился как ученый, а потом написал популярную книгу «Внутренняя рыба» — о том, как он совершил это открытие. Негативное отношение начинается, когда ученый выходит за пределы своей компетенции и начинает писать про области науки, с которыми знаком меньше.

— Один из таких ученых — физиолог и биолог Джаред Даймонд, который выпустил скандально известную книгу по истории «Ружья, микробы и сталь». Как вы относитесь к его работе?

— Там есть к чему придраться и поспорить, Даймонд, как мне кажется, не учитывает многие важные факторы, но те идеи, которые он высказывает о связи развития общества и физико-географических условий, в которых оно находится, кажутся мне очень здравыми. Он пишет, что Америка отстала в развитии от Старого Света, потому что в Евразии, от Китая до Испании, нет географических преград. А в Новом Свете север и юг разделяют непроходимые джунгли, и потому цивилизации развивались по отдельности. Но еще Даймонд пишет, что у индейцев было мало диких животных и растений для одомашнивания — вот за это его критикуют.

— А на самом деле?

— Проблема в том, что он недооценивает фактор случайности. Индейцы, скажем, могли капибару одомашнить, она большая, могли бы их как свиней разводить. А они только морскую свинку одомашнили, их там до сих пор на еду разводят. Но в Америке действительно очень маленькая территория, пригодная для развития. А чем больше населения, тем больше шанс для появления важных изобретений. Типичный пример того, что происходит с людьми в условиях ограниченной территории, малой численности и полной изоляции, это Тасмания. Примерно 10 тысяч лет назад, после таяния ледников в Северном полушарии, остров был отделен от Австралии, и небольшая популяция аборигенов осталась там. И за эти десять тысяч лет они сильно деградировали — разучились делать рыболовные крючки, бумеранги, многие другие важные вещи. В культурном отношении они вернулись на миллион лет назад, фактически к уровню Homo erectus. Кончилось все тем, что когда пришли европейцы, то они тасманийцев не воспринимали как людей. Хотя и не брезговали с ними скрещиваться.

— Вы не хотели бы написать книгу по истории?

— Не думал о таком варианте. Я все-таки биолог, если писать, то о чем-то, что ближе к биологии, в истории я не чувствую себя специалистом.

— А когда кончается биология и начинается история? Когда начинается цивилизация?

— Смотря что называть цивилизацией. Культура — в виде навыков и знаний, которые передаются из поколения в поколение путем социального обучения, а не генетическим путем, — есть и у обезьян. У шимпанзе есть сложные элементы культуры, как, например, традиция колки орехов. А в одной из популяций используются сразу три предмета: берется камень-наковальня, его подпирают маленьким камнем, чтобы не шатался, а сверху бьют третьим камнем. Только часть обезьян может овладеть этой технологией. Как и у людей, у шимпанзе в одном социуме живут и очень умные, и очень глупые особи. Более сложная технология — изготовление каменных орудий — появилась только у наших предков, гоминид, больше 2,5 миллиона лет назад. Это сложная задача, шимпанзе она практически не доступна.

— Могла ли эволюция пойти другим путем? Могли ли появиться, скажем, разумные ящеры или морские млекопитающие?

— Насчет рептилий трудно сказать, у них тенденция к росту интеллекта выражена не очень внятно. А вот у млекопитающих другая история, для плацентарных (в отличие от сумчатых) характерно постепенное увеличение мозга. Поэтому довольно умные животные появились в разных отрядах: у приматов, у хоботных, у китообразных. У дельфинов очень сложная система коммуникации, у косаток — разные диалекты в разных популяциях. Вся эта система языков до сих пор толком не расшифрована, вокруг нее много спекуляций. Я не думаю, что человек такое уж сложное эволюционное явление. Другое дело, что когда такой вид появляется, то начинает всю планету преобразовывать под себя и становится мощным эволюционным фактором. Тех же людей было много видов, а сейчас только один остался. Мы же вытеснили всех своих конкурентов — неандертальцев, денисовцев, хоббитов с острова Флорес.

— Вернемся к цивилизации…

— Может быть, цивилизация появилась, когда наши предки научились обращаться с огнем. Или сто тысяч лет назад, когда появляются археологические свидетельства изготовления красок. Возможно, более точная дата — 40 тысяч лет. Тогда произошла так называемая верхнепалеолитическая культурная революция, когда одновременно появляется и наскальная живопись, и скульптура, и музыка. Тут уже понятно, что это люди в культурном отношении такие же, как мы.

— Если бы у вас была возможность задать вопрос ученому будущего, о чем бы вы спросили?

— Меня интересуют нейрологические основы «я». Как из нейронов сделаны основы личности? Вот мы себя ощущаем как некую сущность. Мы способны к рефлексии, способны думать о самих себе. Но вот откуда все это берется? Нейробио­ логия объясняет работу человеческого мозга как работу некоего биологического компьютера. Откуда берется память — понятно, откуда берутся эмоции — понятно, а вот откуда берется самоощущение? Мы можем сделать компьютерную программу, которая будет вести себя как человек, например поддерживать светскую беседу. Но как сделать, чтобы эта программа ощущала себя личностью?

— А что будет дальше с нами? Куда пойдет эволюция?

— У эволюции два фактора: генетический дрейф и естественный отбор. Генетический дрейф не может создать ничего особенного — за счет него могут происходить только бессмысленные изменения. Скажем, умение сворачивать язык в трубочку. Одни люди могут это делать, а другие нет, в результате дрейфа все могут либо научиться, либо потерять этот дар. Что касается естественного отбора, то надо понимать, что нет механизма, который делал бы нас лучше. Мы можем считать, что хорошо быть умным и образованным. Но если умные и образованные оставляют детей меньше, чем глупые и необразованные, то общество будет генетически все равно глупеть. Так что важно только — кто оставляет больше детей. На самом деле никаких точных прогнозов биологи дать не могут. Но нет никаких показаний, что мы можем стать радикально добрее или умнее.

Досье

1965

Родился в Москве.

1987

Окончил биологический факультет МГУ, поступил на работу в Палеонтологический институт РАН.

1997

Защитил докторскую диссертацию по теме «Количественные закономерности макроэволюции. Опыт применения системного подхода к анализу эволюции надвидовых таксонов».

1999

Получил медаль Российской академии наук.

Константин Мильчин
Пятница
Иллюстрация: Варвара Свешникова
№ 47 (279) 09 декабря 2011

Избранное сообщение

Онтокритика как социограмотность и социопрофесионализм

Онтокритика как социограмотность и социопрофесионализм

Популярные сообщения