Дорога к храму или университету, или Какие дороги и стереотипы мы выбираем (КМ-капля № 0017)

Листаю свою ленту в Fb и наталкиваюсь на пост с заголовком «Дорога к храму» и с милым фото провинциального зимнего русского пейзажа с речкой и возвышающегося над всем православного храма.

Перепост был сделан Александром Галановым, ярославским коллегой, вполне критически мыслящим человеком. Я прокомментировал: «Дорога к университету мне кажется перспективнее во всех отношениях... А так — хороший пример воспроизводства стереотипов».

Александр ответил: «Жаль только нет хорошего фильма про "дом науки", чтобы можно было свои стереотипы утверждать». (Александр, скорее всего, имел в виду связь идиомы «дорога к храму» со знаменитым фильмом времён горбачёвской перестройки «Покаяние»).

На этом примере я хочу заострить внимание, как в сознании конкретного человека работают стереотипы при недостаточной тренированности критического мышления. Зачем бездумно прилеплять— или соглашаться с прилепленным — тот или иной ярлык к визуальному образу? Кто-то другой прилепил, а ты зачем соглашаешься и тиражируешь? Можно ещё задуматься над позицией фотографа, выбирающего именно такой объект и такой ракурс — и такую подпись.

Но именно ты (я имею в виду любого человека, оказавшегося на месте Александра) зачем с этим соглашаешься и под этим подписываешься? Нравится тебе картинка? А что именно нравится? А почему? А какие культурные, идеологические и эстетические стереотипы таким образом воспроизводятся и поддерживаются? А ты с ними согласен? А другие предложить не хочешь и не можешь?

Я не настаиваю на обязательном применении и тренировке критического мышления на каждой картинке в соцсетях. Но если этого не делать хотя бы раз в день... плыть нам как известному нетонущему субстрату по течению...

P.S. Поскольку это всего лишь КМ-капля, я не буду погружаться в глубины культурологического и идеологического анализа идиомы «дорога к храму» и искать ей альтернативы. Желающие могут проделать это самостоятельно.

«Самую выдающуюся роль в развитии философии... сыграл Карл Поппер»

Философия науки, как и сама наука, стоит на пороге новой революции

«Эксперт» №22 (805) /04 июн 2012, 00:00

Наука и технологии / Философия Рубрика:

Правдоподобность синтеза

Философия науки, как и сама наука, стоит на пороге новой революции

Дан Медовников

Александр Механик

Философия науки, как и сама наука, стоит на пороге новой революции. Очаги ее уже просматриваются в космологии и биологии, а главной чертой ее будет переход от аналитического способа мышления к синтетическому

В своей знаменитой книге «Эволюция физики» Альберт Эйнштейн и Леопольд Инфельд написали: «Во всей истории науки от греческой философии до современной физики имелись постоянные попытки свести внешнюю сложность естественных явлений к некоторым простым фундаментальным идеям и отношениям. Это основной принцип всей натуральной философии». И, заметим мы, основной предмет философии науки, которая стала особенно актуальной в конце XIX — начале ХХ века, когда рухнула устоявшаяся классическая картина мира, основанная в первую очередь на классической ньютоновской физике. Практически весь XX век по мере разворачивания научной революции ученые-естественники и философы пытались осмыслить ее результаты. Среди естественников, в основном физиков и математиков, с философскими трудами помимо Эйнштейна выступили Гейзенберг, Бор, Борн, Фок, Рассел, Колмогоров и многие другие. А, возможно, одним из первых на новые явления в физике откликнулся своими философскими трудами Эрнст Мах, о котором старшее поколение российских граждан узнавало из критики, которой он был подвергнут Лениным в работе «Материализм и эмпириокритицизм», фактически тоже посвященной философии науки, которая в течение ХХ века прошла ряд этапов, каждый из которых отмечен именами выдающихся философов.

В конце прошлого года вышел трехтомник «Философия науки: двадцатый век» — работа одного из ведущих российских философов науки, руководителя Центра методологии и этики науки Института философии РАН, доктора философских наук Александра Огурцова, который является автором еще нескольких монографий, посвященных этой проблематике: «Дисциплинарная структура науки. Ее генезис и обоснование», «Философия науки эпохи Просвещения», «Пути к универсалиям».

Нашу беседу с Александром Огурцовым мы начали с вопроса:

— Нужна ли ученым-естественникам философия науки?

— Хотя между философами и, скажем, физиками всегда было определенное непонимание и даже противостояние, по-моему, никто из ученых не сомневается в необходимости разнообразных интерпретаций теоретических построений физики, математики, естественных наук. Например, существуют различные варианты философии математики — от эмпиризма до структурализма, от интуиционизма до формализма. Один из крупнейших российских философствующих математиков Альберт Григорьевич Драгалин в своем докладе в нашем институте описал более десятка вариантов обоснования математики. Задача философии математики — выяснить основания каждого из них и отношения между ними. Это необходимо хотя бы для того, чтобы ученый, выбирая ту или иную позицию, занимал ее осознанно, или, как говорят философы, рефлексивно, то есть с пониманием того, что из этих оснований следуют некоторые выводы, из этих выводов — некоторые гипотезы и так далее. Философия науки — это выявление основополагающих принципов физического, математического, биологического знания. Более того, философия создает не только и не столько интеллектуальные понятия, а фундаментальные интуиции, смыслообразы, концепты (единое, или благо, — у Платона, самосозерцающий Демиург у Аристотеля, Левиафан у Гоббса, категорический императив у Канта, абсолютный дух у Гегеля, длительность у Бергсона, Dasein у Хайдеггера). Их понимание и интерпретации (а они многообразны) и формируют новые возможности для рационально-научного знания.

Поэтому многие крупные ученые двадцатого века обращались к философии. Например, известный советский физик Владимир Александрович Фок создал свою интерпретацию общей теории относительности исходя из идеи Минковского о пространстве-времени. Назову и другое имя революционера, философа и естествоиспытателя — Александра Александровича Богданова, который в своей интерпретации специальной теории относительности исходил из понимания одновременности как социальной организации опыта. Для меня, например, были откровением философские работы Владимира Ивановича Вернадского, его идеи о ноосфере.

— Когда, с вашей точки зрения, философия науки как дисциплина возникла и оформилась?

— Тут есть разные точки зрения. Одни считают, что философия науки ведет свою родословную от античной науки. От евклидовых «Начал» и аристотелевской «Физики». Другие, например Михаил Константинович Петров, наш известный философ, полагают, что и наука, и философия науки возникли в семнадцатом веке во времена Просвещения и ведут свой отсчет с английского эмпиризма. Более того, Петров считал, что сам английский язык способствовал развитию науки и, соответственно, философии науки, ориентированной на эмпиризм. Почетный директор нашего института академик Вячеслав Семенович Степин считает, что философия науки возникла в двадцатом веке, когда появился новый тип рациональности — неклассическая наука. Теперь мы стоим на пороге новой революции в науке и перехода к постнеклассической науке, где ее объектом становятся саморазвивающиеся системы, включающие в себя и субъект познания — человека. Поэтому философия науки делает предметом своей рефлексии такого рода саморазвивающиеся системы. Как мы видим, существует по крайней мере три точки зрения, и каждая из них обладает своими достаточно убедительными аргументами. По моему мнению, философия науки возникла в семнадцатом веке.

— Бэкон?

— В том числе и Бэкон, и вообще индуктивистская программа в философии науки — от Бэкона, Уэвелла, Милля, Гершеля. Но нельзя забывать, что наряду с индуктивистской программой в философии науки развивалась и гипотетико-дедуктивная программа, которая представлена, в частности, в работах Ньютона, Дарвина и многих других, вплоть до Поппера. Ньютон, хотя и выдвигал лозунг «Гипотез не измышляю!», тем не менее строил гипотезы, раскрывал следствия из них и сопоставлял с результатами экспериментов, например в оптике. Можно увидеть в этом методе влияние платонизма, кембриджской школы неоплатоников.

— В конце девятнадцатого — первой половине двадцатого века был довольно большой всплеск интереса к философии науки в связи с научной революцией. Достаточно вспомнить неопозитивистов, Поппера, историческую школу, между которыми были жаркие дискуссии, например Поппера с Венским кружком, исторической школы с Поппером. Можно ли говорить о существовании исследовательской программы выявления основополагающих методологических принципов науки в настоящее время? Или возникло разочарование в возможности сделать это?

— Какое-то разочарование возникло. Возможно, это было связано с неудачами структуралистского анализа физического знания, который связан с именами американских философов Джона Снида, Хилари Патнэма и других. Но, скорее всего, это было связано с постструктурализмом — с исторической школой в философии науки, которая ориентировала философию науки на изучение отдельных случаев, case studies, и стремилась отказаться от стандартизированных методов исследовательской работы (напомню название работы Фейерабенда — «Против метода»). Кроме того, возникло понимание сложности взаимоотношений науки и с обществом, и с техникой. Иными словами, понадобилось включить рассмотрение науки в контекст как техники, так и общества. Возникла так называемая концепция Society — Technology — Science (S-T-S). Однако задачи философии науки остались — выявить основания научного знания, методологические, онтологические и гносеологические принципы дисциплинарно расчлененных наук. К такого рода основаниям, например, физики, можно отнести принципы симметрии, дополнительности, соответствия, наблюдаемости и другие.

Руководитель Центра методологии и этики науки Института философии РАН, доктор философских наук Александр Огурцов

Фото: Светлана Постоенко

— Кого в философии двадцатого века вы бы назвали самым значимым философом науки?

— По-моему, самую выдающуюся роль в развитии философии вообще и философии науки в частности сыграл Карл Поппер.

— А Томас Кун, а Имре Лакатос?

— Кун — скорее социолог науки, соединивший научное сообщество с той теорией, которая признается им, сообществом, в качестве образца решения задач. А Лакатос развернул категориальный аппарат историко-научных реконструкций, да и сам в книге «Доказательство и опровержения» осуществил такую реконструкцию. Эти конкретные результаты все же менее интересны. Поппер гораздо более значителен. Возьмите его книгу «Мир Парменида». На первый взгляд речь идет о досократической эпохе Просвещения в античной Греции, но в конце концов Поппер раскрывает значимость принципов инвариантности для классической физики вплоть до конца девятнадцатого века.

Вклад Поппера в философию науки заключается прежде всего в повороте от исследования структуры научного знания к изучению его роста, его изменений, в приоритете процедуры опровержения (фальсификации) и гипотетико-дедуктивных методов науки, в отказе от тех дихотомий, которые отстаивали сторонники Венского кружка, в частности дихотомии протокольного языка (языка наблюдения) и теоретического языка. Редукция теоретического языка к эмпирическому, что характерно для неопозитивистов, не удалась, хотя аналитическая философия науки стала интерпретироваться как стандартная концепция науки. Теперь уже ясно, что эмпирический язык нагружен теоретическими конструкциями, принципами и понятиями.

Среди наиболее значительных философов двадцатого века называют также Гуссерля и Хайдеггера. Первый, конечно, значительный философ, а его книга «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология», несомненно, открыла новые перспективы в анализе науки в двадцатом веке. Хайдеггер же, по-моему, откровенный критик философии, науки и техники. Это консервативный мыслитель, стремившийся упрочить патриархальное жизнечувствование, вплести его в ту «кровь и почву», о которой он писал во «Введении к метафизике». И не случайно, что он выступал с пронацистскими речами перед студентами Фрейбургского университета. Его концепция деконструкции философии, согласно которой она начиная с Платона отказывается от изучения бытия во имя сущего и превращается в метафизику сущего в его противопоставленности познающему человеку, крайне искусственна и далека от реальной философии в античности. Мне ближе афоризм Уайтхеда: «Вся двухтысячелетняя философия — это комментарий к философии Платона».

Действительно, существует такая точка зрения, что в античности якобы доплатоновская философия занималась бытием, а после Платона все пошло в другую сторону — пришло к науке, которая занимается только сущим. Мне этот подход кажется неадекватным. Онтологические проблемы — наиболее сложные в философии науки. Они касаются не только онтологического доказательства бытия Бога, но и тех оснований, на которых строились различные концепции, например, механики. Одно понимание бытия в его пространственно-временных измерениях было характерно для механики Ньютона, другое понимание — для физики Декарта, третье — для Эйлера, четвертое — для физики Гюйгенса и так далее. А утвердилась в сообществе ученых механика Ньютона.

— По вашей книге чувствуется, что вы критически относитесь к Томасу Куну. Но терминами его пользуетесь тем не менее.

— Сам Кун признает, что заимствовал термины «парадигма» и «научное сообщество» у Людвига Флека. Напомню, что «парадигма» — термин Платона, для которого число было «парадейгмой» (образцом) для понимания физического космоса. Но чаще я использую термин Лакатоса «научно-исследовательская программа». Мое критическое отношение к концепции Куна объясняется тем, что он построил ее на примере только одной научной революции — революции семнадцатого века и только одной научной теории — механики Ньютона. Я уже сказал, что в семнадцатом веке существовал ряд теоретических механик, каждая из которых выдвигала свои онтологические предпосылки и строилась на основании определенных методологических схем. Альтернативность механик Ньютона и Лейбница выявил Кант в своем анализе космологических антиномий в «Критике чистого разума». Конечно, Кун обратил внимание на гносеологические и методологические разрывы в истории научных теорий, в их эволюции. Но эти разрывы он представил как несоизмеримость теорий, настаивая на субъективности выбора той или иной теории в качестве парадигмы.

Поэтому скорее можно говорить о мультипарадигмальности науки. Это касается не только социального и гуманитарного знания, но и естественно-научного. Не одна ньютоновская теория произвела научную революцию, а общее движение того, что называлось невидимым колледжем, или невидимой коллегией. Это термин Роберта Бойля. Для Куна же существует единственная научная теория — механика Ньютона, которую ученые приняли в качестве парадигмы.

— Но Кун не отрицает, что в науке может происходить борьба за ту или иную парадигму, что их может быть несколько.

— Это уже во втором издании своей книги он сделал такое предположение и ввел понятие «микропарадигма». Что это такое, он не объясняет. Введя понятие «дисциплинарная матрица», он сохранил представление о единой парадигме, единой теории, взятой в качестве образца для решения задач. Но так и не объяснил, что такое парадигма.

Еще в 1965 году Маргарет Мастерман опубликовала статью «The Nature of a Paradigm», в которой собрала все интерпретации понятия «парадигма» у Куна в его книге «Структура научных революций» и показала, что никакого однозначного смысла оно не имеет.

— Парадигма — это то, что меняется в результате революции.

— Как заметил Бернард Коэн, профессор истории науки Гарвардского университета, под влиянием концепции Куна «второсортную литературу по философии и истории науки захлестнула волна книг и статей, в которых слово “революция” употребляется во всех возможных контекстах и рассматриваются почти все аспекты научных революций, кроме одного: нигде нет соответствующего исследования, какую реальную пользу можно было бы извлечь из этого слова и этой концепции в последовательно проходящих периодах».

— А кто, по вашему мнению, является наиболее интересным философом науки в настоящее время?

— Сейчас, мне кажется, наиболее интересны два философа. Один из них — Юрген Хабермас, немецкий философ и философствующий социолог. Второй — это профессор Университета Сан-Франциско Бастиан ван Фраассен. Концепцию ван Фраассена обычно называют конструктивистским эмпиризмом, в которой он, выступая против дихотомии наблюдаемое/ненаблюдаемое и против гипотетико-дедуктивной модели науки, в частности Поппера, выдвигает принцип эмпирической адекватности теорий.

— В этом слышится что-то попперовское.

— Если Поппер настаивает на том, что любая наука отягощена заблуждениями и ошибками, то ван Фраассен стремится спасти явления (так и называется одна из его статей). Спасти явления, по Фраассену, можно с помощью процедур как верификации, так и опровержения. То, что предложил ван Фраассен, во всяком случае, интересно. Он утверждал, что научные теории не должны восприниматься как истинные в буквальном смысле слова. Самое большее, чего можно от них ожидать, — это эмпирической адекватности. Хотя, конечно, против этой эмпиристской концепции можно выдвинуть ряд контраргументов. Например, множество теоретических построений в космологии строится на основе интерпретации математического аппарата. В настоящее время в нашей философии науки очевиден спор между теми, кто настаивает на эмпирической невесомости теорий, например, Андрей Николаевич Павленко в книге «Европейская космология», и теми, кто настаивает на эмпирическом обосновании современной космологии (например, Елена Аркадьевна Мамчур). Никто не будет спорить с тем, что в наши дни существенно расширились наблюдаемые данные в космологии (убывание светимости звезд, открытие реликтового излучения в 1965 году и так далее). Но никто не может оспаривать и того, что в современной космологии значительно увеличилась значимость теоретических интерпретаций и математики. Можно сказать, что нет сугубо эмпирических данных вне их теоретической и математической интерпретации.

— Но все-таки теория Большого взрыва имеет определенную верификацию.

— Огромную роль здесь сыграла математическая гипотеза в интерпретации красного смещения галактик. И существовали две возможности истолкования красного смещения — «старение фотонов» и «расширение систем галактик». Открытие реликтового излучения в радиоастрономии относилось к совершенно иной области (к ошибкам в измерениях радиоизлучения), и лишь после математической интерпретации оно получило статус подтверждения гипотезы Большого взрыва.

— Академик Людвиг Фаддеев сказал в интервью «Эксперту» (см. «Уравнение злого духа», «Эксперт» № 29 от 13 августа 2007 года), что математика — это и есть суть современной физики.

— Правильно. Но математика конструирует свой объект, а затем ученые ищут соответствие между математическими моделями и наблюдаемыми данными. Математика все больше и больше превращается не просто в язык физики, а в способ моделирования физических проблем и построения объектов теории. То, что происходит на переднем крае космологии, связано прежде всего с математическим аппаратом, с математическим видением тех проблем, которые перед космологией встают.

Именно поэтому космология чревата революционными сдвигами (хотя я не люблю это слово и предпочитаю термин Вернадского «взрыв научного творчества»). И этот сдвиг обуславливается как полученным массивом эмпирических данных, так и новым математическим аппаратом. Темная материя, темная энергия — что это такое? Пока никто не может их определить. До сих пор ведутся споры, существуют черные дыры или нет. В последнее время даже Стивен Хокинг, который потратил много сил на доказательство их существования, сомневается в нем. Но революционные сдвиги могут произойти не только в космологии. Сейчас возникает так называемая синтетическая биология. Это конструирование живых существ (вначале простейших) на основе генной инженерии. Появились сведения о том, что британские биохимики синтезировали ДНК.

— И это может дать толчок философии?

— Естественно. Происходит смена типов рационализации. Если начиная с евклидовой геометрии основным методом науки и философии был анализ (вспомним аналитическую программу Декарта), то в настоящее время на первое место выдвигаются методы синтеза как в научном знании, так и в методологии науки. В синтетической деятельности — вектор современной науки и ее философии. Помимо того что здесь возникает целый комплекс этических проблем — об опасности для человека, об ответственности ученых.

— Это этические проблемы, а философские?

— А какая философия без этики? Нет такой философии. Более того, у меня есть предположение, что в начале любой философии, в том числе философии науки, лежат этико-политические проблемы. А потом они проецируются на космос, на мир, на природу.

— Вы как-то можете это проиллюстрировать?

— На примере экологии. Существует экология, которая основана на понятии пищевой цепи, на определенных взаимоотношениях между организмами: хищник—жертва. Но существует и другая экология, которую предложил Петр Кропоткин в своей книге «Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса». Обратите внимание на то, когда эта книга вышла в 1919 году, в годы братоубийства и голода. Он, по-моему, впервые показал, что существуют другие взаимоотношения между животными, живыми существами вообще — то, что называется альтруизмом.

— Советский генетик Владимир Эфроимсон тоже об этом писал.

— Да, у него была в «Новом мире» в 1971 году статья «Родословная альтруизма». Борис Астауров, представляя эту статью в то время опального медицинского генетика, видел в альтруизме эволюционно-генетические основы этики. Иными словами, налицо две альтернативные концепции, построенные на разных этических принципах. Надо выяснять эти принципы и развести их, а потом искать способы их соединения. Аналитический способ мышления, который сводит сложное к простому, подходит к концу. Требуется не редуцировать, а построить сложное из тех начал, которые существуют. Вот тот ход, который предлагает и осуществляет синтетический способ мышления.

— Существует ли вообще гносеологический разрыв между биологическими и социальными науками?

— Немецкий биолог-виталист Ханс Дриш ввел понятие «эквифинальность», то есть направленность развития клетки на различных этапах от своего зарождения при сохранении ее структуры и состава. Сейчас уже говорят об эквифинальности целостных структур клетки, растительных сообществ, вообще системно-функциональной целостности, о специфических системных детерминантах каждого уровня этой целостности. В русской философии (например, у Льва Карсавина) эта же проблема вставала в иных терминах — терминах взаимоотношения соборности и общины.

— То есть речь шла уже об устройстве человеческого общества?

— Совершенно справедливо. В наши дни предпочитают говорить не об эквифинальности, а о саморазвивающихся системах, воспроизводящих свою структуру и отношения своих элементов. И раз уж зашел разговор о самоорганизующихся системах, здесь не обойтись без осознания того, что же такое свобода. Существует множество интерпретаций понятия свободы — Канта, Гегеля, Маркса и других. Для меня свобода начинается там, где есть саморазвитие и самодетерминация, которые на каждом этапе истории общества различны по своему уровню. Свобода сама по себе — это миф. Руки человека обладают большой степенью свободы, однако и их степень свободы ограничена. Законы тяготения и условия человеческого существования вынуждают человека предпринимать определенные и немалые усилия для того, чтобы преодолеть эти условия несвободы. Наиболее интересно, по-моему, рассуждать не о свободе как таковой, а о том, как в условиях несвободы (нужды, давящей необходимости, авторитарного политического режима) зарождается импульс свободного решения и действия, как усиливается этот импульс. Для такого подхода нужны какие-то новые смыслообразы и новые рациональные понятия. Пока их нет.

Аналогичным образом происходит и с понятием «истина». Выдвинутое в качестве критерия решения эпистемической проблемы Сократом в противовес софистам и киникам, оно на два тысячелетия определило философские и теоретико-познавательные поиски. Правда, в отличие от понятия свободы в двадцатом веке были найдены новые смыслообразы и понятия. Я имею в виду понятие «правдоподобность». Оно, конечно, связано с теорией вероятности и вообще с вероятностным способом мышления. Истина как центральное понятие философии науки — это определенный миф, возникший в определенное время и несущий на себе его печать (противопоставление в античности мнения — доксы и знания — эпистемы, приоритет всей античной философии доказательному, всеобщему и необходимому знанию).

В современной философии очевидны поиски новых понятий, позволяющих по-новому интерпретировать эти проблемы. Так, Хайдеггер связывает свободу с проектом, с трансцендированием (полаганием во вне) экзистенции, а истина трактуется как несокрытое. Наиболее интересен подход Поппера, который связывает свободу не только с критикой и с догадками, но и с отягощенностью знания ошибками и заблуждениями. Понятие «истина» уступает место понятию «правдоподобность», чему можно найти чисто количественные характеристики. Смысл и понимание, их альтернативы (бессмыслица и непонимание) в наши дни становятся центральными темами философии. Причем их выражение не ограничивается пропозициями (предложениями), а относится к надфразовым целостным структурам — дискурсу.

— То есть вы считаете, что истины нет?

— Мне кажется, что гораздо более удачное понятие — правдоподобность. Оно свидетельствует о гипотетичности любого знания. Если вы претендуете на истину, то вы претендуете на ее единственность, незыблемость и абсолютность, а это уже далеко от идеалов точных наук и чревато либо религией, либо плохой метафизикой. Достижение все более и более правдоподобного знания — результат не откровения, а постоянных усилий человеческого ума, воображения, воли. Если бы притязания на истину нашли свое воплощение, то не существовало бы полемики между философами-современниками: между Спинозой и Декартом, Ньютоном и Лейбницем, между Шеллингом и Гегелем и так далее. К сожалению, этот коммуникативный дискурс у нас мало изучен. Превалируют представления о последовательной смене одних концепций другими. Дискурс и есть обмен репликами, аргументами, контраргументами ради достижения хотя бы минимального согласия.

Схема: Развитие философии науки

Кризис некритичности

Прилагательное «критический» странным образом объединило в русском языке два вроде бы не связанных друг с другом древнегреческих слова: критика и кризис. «Критический взгляд» отсылает нас к критике, а «критическая ситуация» — к кризису, точнее, к некоему решающему этапу кризиса, предопределяющему его исход.

Не собираюсь играть в мистическую лингвистику, но не могу и не согласиться, что язык нередко умнее и глубже индивидов-носителей, поскольку впитывает некую коллективную мудрость. Дело в том, что мировая философия в одном из своих самых интересных и продуктивных направлений — в критическом рационализме — в идеях, прежде всего, Карла Поппера, придала критике решающую (критическую) роль в разрешении всё более усугубляющихся кризисов человеческого сообщества.

Критика — вроде бы разрушение в обыденном представлении, а тут ей отводится роль главного спасителя всего. А разве не спасителен нож, разрезающий путы и отсекающий балласт, тянущий на дно?

Всем хочется придумать спасительную позитивную программу, а, может быть, она проявится сама собой, когда мы, вслед за гениальным скульптором, отсечём всё лишнее и мешающее с помощью критики?

Прости, Мандела, но и ты тоже...

По случаю смерти Нельсона Манделы появилось много материалов с анализом и оценкой его деятельности, в которых обоснованно указывалось на ужасающее ухудшение всех сторон жизни ЮАР — от экономики до здоровья населения — в результате прихода Н. Манделы к власти вместе с возглавляемым им АНК. В одной из статей при этом утверждалось, что никакого влияния на авторитет и привлекательность фигуры Манделы ни сейчас, ни в дальнейшем эти печальные факты не окажут. Проводилась там и параллель с образом Че Гевары, за которым тоже обнаруживается провалившаяся в нищету страна, да ещё и множество бессмысленно убитых и погибших, а больше, собственно, ничего — и при этом на его образ по-прежнему чуть ли не молятся миллионы людей. Не буду в этом ряду упоминать Ленина и Сталина как слишком затасканных фигур и гораздо более поляризованных в общественном мнении, но всё, что будет написано ниже, в равной степени относится ко всем подобным историческим деятелям и к восприятию их имён в обществе.

Чем же можно объяснить такие, буквально противоестественные, искажения восприятия у огромных масс людей?

Господствующая точка зрения заключается в том, что интеллектуальные и прочие когнитивные способности людей чрезвычайно ограничены и неизбежно толкают индивидов к ошибкам и заблуждениям. Это обстоятельство не вызывает, собственно, никаких сомнений, но... Меня сильно интересует вопрос, чёткую постановку которого я до сих пор нигде не встречал: какие доли в заблуждениях людей занимают отдельно внутренние и внешние факторы? Иными словами, какой процент из всей массы иллюзий и ошибок индивида имеет источником его самого, а какой втюхивается разными внешними агентами (отнюдь не госдепа, а в самом широком смысле слова) и социальными институтами?

Как только вопрос поставлен таким образом, можно начать выделять и подсчитывать количество не только прирождённой человеческой глупости (об этом читайте восхитительную статью К. Поппера), но и количество накопленной и неликвидированной социокультурной дурости.

Тогда и ответить на вопрос в начале статьи достаточно просто: примеры с Манделой и Че Геварой — это лишь пара из многих миллионов примеров того, насколько НЕВЕЖЕСТВЕННО (см. Штейнзальц, Адин и Функенштейн, Амос. Социология невежества) и ЛЕНИВО становится сознание человека, у которого с самого раннего детства не только не поощряется любознательность и критичность, а, напротив, эти качества подавляются всеми возможными способами, и вместо них насаждаются шаблоны общепринятой глупости. Это именно примеры внушённой интеллектуальной слепоты, а никак не прирождённой когнитивной ограниченности, которая (ограниченность) может одинаково успешно и корректироваться в сторону большей разумности, и усугубляться в сторону крайних состояний безмыслия и патологической глупости.

Однобокость, избирательность, предвзятость и т.п. — это не только свойства индивидуального сознания, но и свойства любых социальных конструкций: как люди их конструируют (см. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности), так они и функционируют. Как люди, так и социальные институты судят людей по отдельным избранным достижениям или столь же избранным ошибкам вместо всесторонней честной оценки, но происходит это прежде всего потому, что в сложившихся культурных нормах нет нормы и приоритета всестороннего и честного анализа — и почти никто этого как будто не видит и не замечает.

Точнее, эти пороки общественного сознания замечают регулярно, но воспринимают их как неизбежное, независимое и неуправляемое явление природы, — и критики с такими взглядами становятся невольными пособниками худших проявлений человеческой глупости.

Напомню самый успешный на данный момент пост моего блога — «Секрет гарантированного успеха». Я там всячески поддерживаю тезис о наибольшей эффективности пути вычерпывания ошибок в сравнении с поисками «единственно и навсегда во всём правильных» схем деятельности. Правильные решения проблем надо искать, НО в обозримой исторической перспективе основной и непредставимо колоссальный источник индивидуального и общественного развития — первостепенное внимание к постоянно совершаемым ошибкам и работа с ними: поиск, анализ, устранение, предотвращение, обучение знанию о них.

Когда мы смотрим на мир, то без умения мыслить критически и без жёсткого приоритетного учёта иллюзий и самообманов видим даже не одну лишь верхушку айсберга, а гораздо меньше — только мираж одной искажённой плоскости этой верхушки.

Что мы имеем в результате? Повсеместное восхищение людьми, которые вместо поиска и устранения ошибок в своих мозгах и в мозгах окружающих потратили все свои таланты и жизни на сомнительные во многом успехи на второстепенных направлениях при одновременном повторении и усугублении самых опасных и вредных заблуждений, разделяемых когнитивно безграмотной массой.

27 лет в тюрьме хватило бы на то, чтобы многое понять и многому научиться — при научно-критическом подходе и хороших социоинженерных умениях. Да, тогда Мандела мог оказаться не таким известным и популярным — но двигал бы себя, свой народ и человечество в правильном направлении. И тогда бы он боролся не с апартеидом, а с общечеловеческой глупостью в любых проявлениях и предлагал бы более разумные и конструктивные решения проблем своей страны. И да — не стал бы президентом, не получил бы Нобелевскую премию и грандиозных похорон, зато был бы относительно менее глупым и точно более полезным.

Пока же эрратология не стала основной обязательной дисциплиной в системе образования, мы так и будем продолжать восхищаться не теми, кто избавляет себя и нас от заблуждений, а теми, кто эти заблуждения с нами разделяет и освящает шаблонным героизмом не осмысленного критически поведения.

КОРНИ-видео 0001. Вводное слово о видеопутеводителе к проекту КОРНИ

Великий библиометрический джихад / Наука / Независимая газета

Великий библиометрический джихад / Наука / Независимая газета

Об инженерофобии и гуманитарных НИОКРах, или Почему я не монтессорианец — и не только не...

Тема этого поста зрела у меня давно, и я пишу этот пост в несколько заходов, пытаясь и мысль выразить яснее, и достучаться до тех, кого это точно заденет.

Вы никогда не задумывались над странной разницей в позициях людей, занимающихся проблемами мира неодушевлённого (мира 1 по классификации К. Поппера), и людей, занимающихся проблемами одушевлённого человеческого существа (мира 2)? Я имею в виду то, что первые преимущественно заняты решением конкретных частных проблем, тогда как вторые постоянно и довольно массово пытаются совершить открытия или сочинить теории обязательно глобального и «окончательного» характера (любопытно, что люди из первой группы, переходя во вторую, часто заболевают тем же самым).

Это явление глубоко и подробно описал в своё время Карл Поппер в виде анализа двух типов инженерии — утопическо-радикальной и пошагово-реалистической — в работе «Открытое общество и его враги» (см. т. 1, гл. 9).

В результате трудов первой группы людей мы имеем все блага цивилизации и колоссальный рывок технического и естественно-научного развития в последние десятилетия, а результаты второй группы, как бы помягче сказать, пока сильно проигрывают.

Если инженер разрабатывает один подшипник для сложного большого механизма, то он спокойно принимает то, что он делает только подшипник — и более ничего, и примерно понимает, какую мизерную долю процента занимает продукт его труда в решении проблем по созданию успешной исправно работающей системы из громадного количества деталей и деталек, подсистем и подсистемочек. И он (инженер) всегда готов к тому, что завтра эту систему надо будет отправлять в утиль и разрабатывать нечто новое, поэтому спокойно воспринимает и вчерашнее, и завтрашнее свои творения как повседневные расходные рабочие инструменты, а не как объекты поклонения и служения.

Педагог или психолог (и прочие практики инженерии человеческих душ, включая и политиков с управленцами, пардон, менеджерами), объективно изобретая тот же «подшипник», так и норовит подменить им сложную большую конструкцию и объявить его «окончательным решением» (кое-кто, надеюсь, поймёт язвительную иронию этого словосочетания), тотально-универсальным. Нередко, правда, делаются оговорки об ограниченной применимости «супер-подшипника» и о якобы наличествующем понимании сложности решаемых задач, но практика чаще всего демонстрирует ритуальную пустоту этих словесных заклинаний. И «супер-подшипник» становится всерешающим демиургом, а его адепты формируют очередную секту, которая затем непременно делится на секточки, либо создающие свои вариации супер-подшипника, либо стремящиеся сохранить в первозданной чистоте первородный же супер-подшипник.

Некоторые почти диссиденты пытаются из такого тупика выйти путём создания эклектических комбинаций разных супер-подшипников, но и такие конструкции и плохо катят, и недалеко едут.

В результате в области прикладного (практического) человеко- и социоведения мы имеем тысячи вариантов телег или — в лучших случаях — велосипедов, но никак не можем перейти на новый уровень технологической организованности и продуктивности, который позволил бы приступить к автомобиле- или даже авиастроению.

Да, именно люди создают себе и другим сородичам тот тип проблем, который обозначили как «дикий», «непослушный» (wicked). Да, люди и их взаимодействие — это самые сложные и самые непослушные укротителям системы, которые нам известны.

Но из этого совершенно не следует, как многие противоестественно думают и утверждают, что в разработке методов, инструментов и сложных технологических систем человековеды и человеководы должны по-прежнему пользоваться только привычными им средневековыми ремесленными приёмами, фобически сторонясь любых намёков на необходимость заимствования и освоения на своём поле того, что у технарей обозначено зловеще клацающей аббревиатурой НИОКР.

Пока педагоги и психологи (и иже с ними) не обретут спокойный инженерный взгляд на методы своей деятельности и не будут рассматривать их разновидности не как фанаты разных религий, а как пользователи или разработчики разных наборов ножовок, молотков, напильников, ноутбуков, смартфонов и т.п., и пока для педагогов системы Макаренко, Эльконина, Давыдова, Монтессори, а для психологов концепции гештальттерапии, психоанализа, трансактного анализа и когнитивно-поведенческого подхода не станут равнозначными рядовыми «подшипниками», которые можно и нужно объективно сравнивать, испытывать, переделывать и комбинировать любым образом, разбирать на части и на запчасти, выискивать малейшие дефекты и просчёты без страха за разрушение своего прежде любимого «супер-подшипника» — до тех пор гуманитарная прикладная (да и теоретическая) сфера будет в ж..е, пардон, в перманентном жесточайшем отставании от передовых рубежей человеческого же, вполне человеческого, мышления и конструктивной деятельности.

В действительности дело ведь не в психоэмоциональных и культурных тонкостях своевольно-упрямых людей в сравнении с суконной материальной простотой неодушевлённых предметов, а, скорее, наоборот. Неодушевлённый предмет не дрогнет и единым своим протоном или электроном, пока вы не подберёте к нему единственно воздействующие ключи, поэтому вам приходится играть с ним по очень жёстким правилам. А сапиентный сородич простит вам всё, что угодно, да ещё и сыграет с вами в миллион само- и взаимообманных игр, лишь бы охранить свой самоубийственный «душевный» комфорт... И педагоги с психологами, подыгрывая инженерофобии, нелепо игнорируя подлинную мощь науки и инженерии, замыкаясь в своих разлюбезных секточках мимимишных методов, тормозят социальное и личностное развитие посильнее инквизиции — и уж точно коварнее...

Дополение от 2014.06.06: Американский специалист по российской науке очень хорошо описывает ситуацию именно ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО провала России — «Молоко без коровы»: технологический провал России. А я пишу продолжение темы, следите за блогом, пока предварительная тема поста «Конструальный беспредел, или Правила априорного авантюризма жизни» (первые два слова точно останутся).

Дополнение от 2018.02.18 про Монтессори-движение.

Ирина Исаева

#amirefresher2018 #трансформационное
#мировыетренды #учитьсянаошибках

Весь зал вчера был глубоко тронут речью президента АМI USA Гретчен Холл на открытии конференции АМI в Фениксе. Более 1200 участников, в основном AMI учителя и директора школ, аплодировали стоя.
Я попросила Гретчен поделиться ею, чтобы можно было её перевести для русскоговорящего Монтессори сообщества. Пока переводила, рыдала.

Thank you, Gretchen Hall

Речь Президента AMI USA Гретчен Холл
Феникс, Аризона, США. 16 февраля 2018 г.

Шестнадцать лет назад по рекомендации консультанта я впервые присутствовала на курсе повышения квалификации. Я был потрясена и испугана одновременно большим сообществом и в то же время почувствовала связь с чем-то значительно большим, чем моя изолированная работа в качестве учителя. С того дня я посещала все курсы повышения квалификации, и мои роли в сообществе развивались от учителя до администратора, консультанта, тренера, ведущего и теперь в качестве президента AMI США. Я стою здесь сегодня со своим опытом и смотрю на наше сообщество с совершенно иной точки зрения, чем взгляд наивного учителя 16 лет назад.

Именно с этой точки зрения я хотела бы поделиться с вами видением и призывом сегодня вечером.

Я вижу сейчас, что движение AMI в США стоит на обрыве — с прекрасными перспективами на горизонте и ужасающим видом на пропасть внизу. Как мы сюда попали и как мы движемся вперед, это то, что нам нужно осмыслить сегодня.

В основе миссии AMI лежит сохранение наследия доктора Марии Монтессори. Мы упорно трудились, чтобы сохранить это наследие и сегодня мы наслаждаемся репутацией качественной реализации и высоких стандартов. Но мы дорого заплатили за это признание. В процессе сохранения мы превратились в защитников. Мы усиленно держались за прошлое и защищали его от тех, кто угрожал ему. Так же, как мать защищает своего ребенка, исходит из любви и преданности. Но, как мы знаем, слишком большая защита - это препятствие для роста и со временем мы почувствовали это. Мы стали эксклюзивными и критичными, осуждая тех, кто думал по-другому. Наше движение разделилось и сломалось, даже среди нас самих. Индивидуальные потребности были поставлены выше потребностей сообщества. Защищая прошлое, мы ставим настоящее и будущее под угрозу, и мы создали пропасти, на одной из которых мы стоим сегодня. Развилась культура «их» и «нас», чувство, которое сегодня тревожно отражается в нашей политике. Мы начали измерять других о том, насколько они «Монтессори», мы придумали термин «Montesomething» (псевдомонтессори) для дискредитации и девальвации других. Классифицируя себя, как «обученные» и «не обученные», мы отделили нас далеко друг от друга. Мы гордимся тем, что наша педагогика закладывает фундамент для социальной сплоченности, но мы не смогли достичь сплоченности в нашем собственном сообществе.

Д-р Монтессори говорила: «Мы должны изменить наше фундаментальное отношение к ребенку и любить его любовью, которая верит в его личность и доброту; который видит не его недостатки, а его достоинства.» Возможно, нам нужно отразить это на наше фундаментальное отношение друг к другу.

Со временем мы оттолкнули людей. Наше членство застопорилось, количество наших школ-членов не меняется. Доля школ, признаваемых AMI составляет 5% общеобразовательных школ Монтессори. В образовательном менеджменте присутствует серьезный кризис, поскольку школы и другие образовательные организации испытывают сложности в нахождении лидеров. Формируются другие организации с целью удовлетворения потребностей общества, которые мы не рассматриваем. Мы балансируем на пропасти и можем упасть.

Но на горизонте есть надежда.

• Мы увеличили число тренеров и учебных курсов.
• Обучение проходит в сотрудничестве с университетами с возможностью получения степени бакалавра и магистра.
• Между несколькими организациями координируются исследования для поддержки актуальности и эффективности образования Монтессори.
• Инициатива Общественной политики Монтессори в сотрудничестве между AMI / USA и AMS, работает с государственными и федеральными агентствами над устранением препятствий для образования Монтессори.
• Программа глобальной школьной аккредитации предлагает путь к совершенствованию в поддержку школ и учителей.
• Программа Основная цель после двухлетнего процесса планирования вошла в стадию внедрения намерения утроить количество обученных взрослых.
• Аффилированные центры AMI в США уже более года работают вместе и стремятся максимизировать вклад AMI в США.
Мы должны продолжать открывать наши умы и наши сердца в будущем. Мы должны отбросить наши индивидуальные роли, удостоверения личности, значки и акронимы. Мы не должны быть корыстными и обслуживать себя, но едины в нашем служении детям. Мы должны строить мосты над разрывами, которые мы создали. Мы должны стоять рядом со всеми, кто работает для социальной справедливости и от имени детей. Это наше наследие и наша миссия.

Свой призыв я выражу песней. Эта песня написана в женском лагере мира "Гринэм-Коммон» в 1983 году. Называется она «Строя мосты» («Building Bridges»)

(Гретчен запела а капелла)

Строя мосты над нашей разделенностью,
Я тяну к тебе руку, протянешь мне свою?
Соединив голоса и наши представления,
Друзья, мы создадим такую дивную гармонию.

Время настало. Лучший способ почтить наше наследие — обеспечить наше будущее.
Я тяну тебе руку, протянешь свою мне? Я знаю, соединив голоса и наши представления, друзья, мы создадим такую ​​дивную гармонию.

Спасибо за внимание.
Гретчен Холл

Мой комментарий к этому выступлению: Действительно современной программы выхода из кризиса я не вижу. Подлинного понимания ошибок и путей их устранения тоже не вижу.

designVUE: новый релиз

Доступен для скачивания на моём сайте новый релиз designVUE. Извлекаемая из архива папка содержит специальный исполняемый файл для Windows. Если вы будете загружать его с официального сайта, то не увидите в меню половины функций, восстановить доступ к которым можно только при небольших поправках в одном из файлов дистрибутива. В таком случае обращайтесь ко мне за инструкциями или просто загрузите поправленный дистрибутив по ссылке, указанной выше.

Видео КОРНИ-мастерских выложены для любознательных

Видео КОРНИ-мастерских выкладываю для любознательных на моём канале в YouTube. Материала много, поэтому процесс перекодирования и загрузки займёт недели две, если не больше.

P.S. Прошу прощения, последние видео загружены с удвоенной видеодорожкой, буду файлы обрезать. Может кто-то объяснить, как такая ерунда получилась и как её избежать?

P.P.S. Вроде бы сам разобрался и привожу файлы на YouTube в правильный вид :)

Критическое мышление и история России

Продолжаю публиковать КМ-кейсы, т.е. тексты и статьи, в которых достаточно хорошо и последовательно реализовано критическое (научное, умелое, высокоорганизованное) мышление. Очередной образец предоставляет «Ежедневный Журнал»: «Кузницы счастья имени графа Бенкендорфа» историка Никиты Соколова:

Кузницы счастья имени графа Бенкендорфа

22 ФЕВРАЛЯ 2013 г. НИКИТА СОКОЛОВ

….кто умножает познания, умножает скорбь.

Екк. 1:18

19 февраля на заседании Совета по межнациональным отношениям Владимир Путин поставил задачу создать общенациональный учебник истории для школы. Намерение, на первый взгляд, благое. Действительно, хорошо бы получить такое повествование о российском прошлом, которое способствовало бы смягчению трений и возрастанию взаимной толерантности между различными фракциями «многонационального российского народа».

Разрешение задачи не только теоретически мыслимо, но в некоторых странах к нему уже существенно и приблизились. Для этого надобно отказаться от представления об истории как о «предыстории», все значение которой в том, что она подводит к торжеству преодолевшего все лихолетья наличного политического и социального режима, благодетельному царствию которого не будет конца. Признать историю бесконечной, в силу чего никакая группа ни в настоящем, ни в прошедшем не обладает окончательной истиной и монополией на титул носителя «прогресса». И смириться с тем, что существо истории составляет свободная борьба человеческих воль, отнюдь не всегда направленных на благо. Только на таких основаниях можно составить школьный учебник, повествующий, например, о депортации кавказских народов в Казахстан в 1943 году, который равно был бы пригоден для ведения уроков в Москве и Грозном.

Беда, однако, в том, что последующие наставления и пожелания Владимира Путина с таким образом истории вступают в разительное противоречие. Школьный курс, на его взгляд, должен строиться «в рамках единой концепции, в рамках логики непрерывной российской истории, взаимосвязи всех ее этапов». То есть речь идет опять о «большом нарративе» — повествовании о тотально осмысленной и тотально целеустремленной истории, обладающей собственной субъектностью, грубо говоря, в ней главным действующим лицом оказываются разнообразные общности (нация, класс, цивилизация…, борьбе или росту которых подобают «логика» и «этапы»), но только не самостийно действующий человек.

Дальше пуще. Замышляемый школьный курс, по мысли Владимира Путина, не должен «иметь внутренних противоречий и двойных толкований. Это должно быть обязательным требованием ко всем учебным материалам». Поскольку невозможно допустить, чтобы под «противоречиями» имелись ввиду всего лишь логические несообразности и технические погрешности (вроде различных датировок одного события в разных местах текста по разным календарным стилям), неизбежно приходится заключить, что речь идет о едином толковании смысла и значения исторических событий. Между тем достижение этой цели уничтожает собственно историческое знание. Для Николая I и Михаила Лунина «события 14 декабря» 1825 года имеют совершенно разный смысл и даже вовсе – разные события. Но, не представив ученику деятельность тайных обществ, завершившуюся стоянием на Сенатской площади, в «оптике» всех действующих лиц, мы нисколько не подвигнем его к пониманию этого важного в нашей истории факта (убеждение, что «исторический факт», подобно явлениям природы, якобы существует отдельно и независимо от его восприятия и осмысления современниками и потомками — широко распространенный, но оттого не более заслуживающий уважения предрассудок).

Ну и, наконец, самое существенное: чаемый школьный курс должен быть проникнут «уважением ко всем страницам нашего прошлого», чего решительно невозможно добиться, не пожертвовав нравственностью, поскольку предкам нашим случалось наряду с деяниями героическими и высокомудрыми, впадать в обольщения, а подчас и сознательно совершать деяния неразумные, постыдные и прямо преступные. Искоренение подобных событий из общественной памяти или лицемерное оправдание злодеев наносит народной совести непоправимый ущерб. А насчет того, что эта вроде бы эфемерная субстанция играет важнейшую роль в обустройстве человеческого общежития и даже в достижении простейшего хозяйственного благополучия, уже сошлись единодушно все социологи и экономисты.

Так что есть сильное подозрение, что готовится реинкарнация единственно верного «краткого курса», сущность коего описал еще в 1836 году первый шеф корпуса жандармов Александр Христофорович Бенкендорф в ответ на попытку Михаила Орлова вступиться за объявленного сумасшедшим после публикации «Философического письма» Петра Чаадаева: «Прошлое России удивительно. Настоящее более чем великолепно. Что же касается ее будущего, то оно выше всего того, что может себе представить самое горячее воображение. Вот, мой друг, точка зрения, с которой русская история должна быть писана».

Не подлежит сомнению, что такой вариант формирования народной исторической памяти в высшей степени сообразен целям политической полиции – охранению существующего порядка. Беда, что при таком способе охранения блокируется свободное творчество в будущем, поскольку для такого творчества весьма часто оказываются потребны примеры прошлых неудач. И не только потому, что «на ошибках учатся», но и потому, что типы поведения и идеи, некогда оказавшиеся несвоевременными и маргинальными, могут быть переосмыслены и сослужить пользу в будущем. Собственно, именно по этой причине, а вовсе не ради успешной партийной борьбы, учебников при демократическом порядке должно быть много и разных — у разных проектов будущего обнаруживаются разные «предтечи» в прошлом. А наличие единственного — служит безошибочным симптомом общества авторитарного, если не тоталитарного, где нет граждан, а забитые подданные доверили формирование будущего усмотрению благодетельной властной вертикали.

Именно из-за этих опасений ответственная научная и школьная общественность постсоветской России уже в который раз в штыки встречает попытки «унификации» школьных пособий. (Характерно, что в предшествующей попытке «установления единомыслия», предпринятой командой политолога Александра Филиппова, из историков согласился принять участие один только профессор МГПУ Александр Данилов, профессиональная репутация которого теперь не составляет секрета и для неспециалистов.)

Но на сей раз устоять будет труднее – «вертикаль» соорудила «троянского коня». Владимир Путин выразил уверенность, что в работе над единственным учебником примут участие «два старейших российских общественных объединения». Речь идет о созданном полгода назад под председательством спикера Госдумы Сергея Нарышкина Российском историческом обществе и Военно-историческом обществе, образованном президентским указом в январе 2013-го. Сии «старейшие общественные» объединения пока ничем себя не проявили, но не зря же их создавали. Отработают. И создадут учебник истории достойный восставшей с колен суверенно-демократической энергетической сверхдержавы, так чтоб подрастающие поколения насчет грехов прошлого сильно «не парились» и исторические опыты на современность не прилагали. Вместо «умножения печали» выйдет по-первости несомненно умножение счастья. Но, боюсь, будущее такой страны опять может «превзойти самое смелое воображение». Да только не в том величательном смысле, какой имел в виду шеф жандармов.

Фото ИТАР-ТАСС/ Алексей Дружинин

НИКИТА СОКОЛОВ
Все права на материалы, находящиеся на сайте ej.ru, охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, об авторском праве и смежных правах. При любом использовании материалов сайта и сателлитных проектов, гиперссылка (hyperlink) на ej.ru обязательна.