Мысли для начала... мышления

Неграмотными в 21-м веке будут не те, кто не могут читать и писать, а те, кто не смогут научаться, от(раз)учаться и перенаучаться. Элвин Тоффлер

2013-01-23

Научение через направленное созидание: Переверни таксономию Блума вверх ногами

Наткнулся сегодня (спасибо Александру Кононову из Нижегородского технического университета!) на англоязычные блогостатьи о необходимости пересмотреть последовательность этапов научения в таксономии Блума (см. Flip This: Bloom’s Taxonomy Should Start with Creating и Learning by Creating: Turning Bloom’s on Its Head).

Предлагается обратить внимание, что в реальной жизни люди не начинают никаких дел с запоминания неких фактов и данных и с их понимания. Любое дело начинается с придумывания этого дела для каких-то целей и задач, а потом под него по мере необходимости и возможности подвёрстываются все этапы научения в любом порядке. Есть, кстати,  забавнейшая схема-модель, как это происходит в действительности в сравнении с «правильной» моделью (см. иллюстрации в моей статье). Тут самое время и место нелишний раз заметить, что люди сильно бы выиграли, если бы не изобретали постоянно «правильные» процессы деятельности и мышления, «правильные» политические, идеологические и образовательные системы, «правильные» правила поведения и т.д., а всего лишь аккуратно, постепенными социоинженерными методами, облагораживали, очеловечивали и рационализировали социальную жизнь в тех её формах, что уже наработаны до спонтанности.

Идея простая и задним числом кажется давно известной и очевидной, но инерция стереотипов — страшная отупляющая сила. И я ещё подумал, что было бы очень и очень интересно сопоставить это свежее вИдение таксономии Блума с формулой эволюционного процесса через решение проблем из эволюционной эпистемологии К. Поппера.

Самая бахвальная человеческая глупость — и самая вредная...

Какая из человеческих глупостей самая вредная? Та, что и самая бахвальная — самовосприятие себя в качестве самого умного, практически непогрешимого. Людей, считающих себя, согласно известной идиоме, «святее папы римского», подавляющее большинство, и подавляет оно  (это большинство) много хорошего, конструктивного и полезного и в себе, и вокруг себя.

Вчера я как раз опубликовал пост «Сила и храбрость признания себя несовершенным» со ссылками на прекрасные изыскания и рассуждения на эту тему Брене Браун, но данный пост я задумал ещё неделю или полторы назад.

Мы катастрофически недооцениваем ту степень самопереоценки и самообмана, которая характерна для социализации каждого нарождающегося поколения в русле господствующего течения культуры. Неспособность к реалистичному и самокритичному восприятию себя — без самоедства и самоуничижения — ведёт как к ужасающему подрыву самокоммуникации (саморефлексии и самоосознания), так  и к отравлению общения и взаимодействия с другими людьми и миром (см. «Три первородных должнотраха»).

Мы тратим колоссальное количество времени и сил на поддержание и соревнование самообманов и на погоню за фантомами, надрывая свою жизнь и окружающих — близких и далёких, — то придумывая оправдания в утопическом окончательном счастье всего человечества, не умея составить счастья ни одному реальному человеку рядом с собой, даже себе; то задавая бессмысленные карьерные цели в ещё более бессмысленном искусстве втюхивания всему человечеству средства от перхоти или кучки чипов, пластика и железок с приставкой I в названии... И при этом ни на кухне, ни на международных форумах или дипломатических переговорах мы до сих пор не умеем ни быть самими собой, ни обсуждать реальные проблемы и то, что нас на самом деле волнует — или должно было бы волновать, будь мы подлинно-несовершенными, а не таскающими, как раб колодки, непременный пьедестал под названием «быть на уровне самой ходовой глупости», на который нужно непременно вскарабкиваться и изображать самодовольный идиотизм некритического самонадувательства...

2013-01-21

3-я КОРНИ-мастерская в Москве: критическое мышление, онтография и социальная инженерия в решении проблем

Очередная (3-я) КОРНИ-мастерская в Москве 9-10 февраля. Хочу предложить новые конкретные наработки и по онтографии, и по критическому мышлению, и по инженерному подходу к решению проблем. Жду заявок и предложений по проблематике, на которой обкатывать инструменты и технологии :)
Адрес проведения 3-ей КОРНИ-мастерской — м. Текстильщики, 2-й Саратовский проезд, д. 8, кор. 2. Московская служба психологической помощи населению. Сайт — http://msph.ru/ На сайте есть схема, как идти от метро.
Запись в группу — touchthesky@list.ru+7-915-466-25-69 (Виктория)
Дополнительная информация о мастерской здесь.

Сила и храбрость признания себя несовершенным

Критическое (умелое, разумное, реалистическое) мышление предполагает в качестве фундаментального принципа признания своего человеческого несовершенства, многообразного и неисчерпаемого. Интеллектуальная скромность, преодоление критикофобии, умение самокритикой рассеивать приятный самообман и разоблачать свою глупость — и умение не стыдиться этого и жить, будучи подлинным собой, а не набором масок, добродушно посмеиваясь на страхами остальных увидеть себя без ретуши...

И сегодня такой подарок обнаруживаю на эту тему в Сети: статья ««Людям надо научиться смелости быть несовершенными»: Брен Браун о стыде и уязвимости» и два видео (1, 2) с TED-выступлениями Brené Brown с русскими субтитрами и русскими транскриптами, общее число просмотров которых приближается к 10 млн. ЧИТАЙТЕ И СМОТРИТЕ!!!



2013-01-20

О сердечной недостаточности Путина

19 января на концерте "Владимир Высоцкий. 75 лет", вручая премию "Своя колея" Елене Камбуровой, Юрий Норштейн неожиданно заговорил о деле Магнитского: "Путин сказал, что Магнитский умер от сердечной недостаточности. Я думаю, что Магнитский умер от сердечной недостаточности Путина". Зал взорвался овациями.

2013-01-17

Сталинизм — память и миф, или Как беспамятны люди в России

В психологии многократно описан феномен «ложной памяти» (false memory), который срабатывает с потрясающей силой у людей даже через мгновения после личного наблюдения того или иного события, а спустя дни и тем более годы способен буквально создавать другую реальность прошлого, в которую веруют истовее, чем в любых богов любых религий.

Если же прошлое содержит что-то очень неприятное или ужасное, то происходит не вытеснение воспоминаний, как пытались утверждать психоаналитики, а их переинтерпретация и реорганизация в приятную для своей системы верований сторону. С историей гораздо проще — пишут приятный вариант, а все неприятные факты и объяснения убирают с глаз куда подальше.

Предлагаю вниманию моих читателей выступление «Память о сталинизме» председателя правления Международного общества «Мемориал» А.Б. Рогинского на международной конференции «История сталинизма. Итоги и проблемы изучения» в 2008 г. В нём много интересного, поучительного и очень печального. Особенно я обратил внимание на сюжет сравнения россиян с немцами. Последние смогли признать ужасы своей истории и принять на себя за них ответственность и обязанность постоянной профилактики. Но они убивали, можно, сказать, «чужих», а жители СССР предавали и убивали — прямо или косвенно — «своих», в том числе друзей и родственников. Как бы «благородный» и «гуманный» утопизм коммунизма — на фоне «людоедского» нацистско-фашистского утопизма — соединился с ослепляющим блеском Победы, под которой также разлито море крови сотен тысяч и миллионов бессмысленно погубленных «своих», чьи судьбы оказались отданы не на алтарь победы, а на жертвенник сталинской тирании с её безразличием к человеческой жизни.

Понятно, почему такое большое количество жителей современной России предпочитает сладкие мифы жесточайшей правде фактов. Признание объективной картины истории своего Отечества неизбежно потребует и соответствующего изменения отношения к самому себе: если мои предки оказались способны на массовое безумство, предательство соседей и близких, на конвейерное убийство и поклонение параноику-уголовнику, то кто тогда я и не повторяю ли их «подвиги» сейчас?

Оторопь берёт, когда представляешь, какие зловонные пласты лжи, самообмана и манипуляций предстоит разгребать тем поколениям, что выучат и освоят умелое, критическое мышление...

Память о сталинизме

Мы публикуем программное выступление председателя правления Международного общества «Мемориал» Арсения Рогинского, сделанное на одном из крупнейших научных форумов последнего времени – международной конференции «История сталинизма. Итоги и проблемы изучения», организованной «Мемориалом», Госархивом Российской Федерации, ИНИОНом, Фондом Первого Президента России, Уполномоченным по правам человека и издательством РОССПЭН.

Проблемы, связанные с памятью о сталинизме в сегодняшней России, болезненны и остры. На прилавках - масса просталинской литературы: художественной, публицистической, квазиисторической. В социологических опросах Сталин неизменно в первой тройке «самых выдающихся деятелей всех времен». В оправдательном духе интерпретируется сталинская политика в новых учебниках истории для школы.

А рядом - безусловные достижения историков и архивистов, сотни посвященных сталинизму фундаментальных томов документов, научных статей и монографий. Но они если и оказывают влияние на массовое сознание, то слишком слабое.

Причины тому - и в недостатке практических механизмов такого влияния, и в исторической политике последних лет. Но более всего – в особенностях нынешнего состояния нашей национальной исторической памяти о сталинизме.

Что я понимаю здесь под исторической памятью и что понимаю под сталинизмом? Вполне общепринятые вещи.

Историческая память – это ретроспективная форма коллективного сознания, формирующая коллективную идентичность в ее отношении к значимому для этой идентичности прошлому. Она работает с прошлым, реальным или мнимым, как с материалом: отбирает факты и соответствующим образом их систематизирует, выстраивая из них то, что она готова представить как генеалогию этой идентичности.

Сталинизм же – это система государственного управления, совокупность специфических политических практик сталинского руководства. На всем своем протяжении эта система, во многом эволюционировавшая, сохраняла ряд характерных черт. Но наиболее специфическая характеристика сталинизма, его родовая черта (возникшая с самого начала большевистского правления и со смертью Сталина не исчезнувшая) – это террор как универсальный инструмент решения любых политических и социальных задач. Именно государственное насилие, террор обеспечивал и возможность централизации управления, и разрыв горизонтальных связей, и высокую вертикальную мобильность, и жесткость внедрения идеологии при легкости ее модификации, и большую армию субъектов рабского труда и многое другое.

Отсюда память о сталинизме – это, прежде всего, память о государственном терроре как о системообразующем факторе эпохи, а также о его связи с разнообразными процессами и событиями того времени.

Но такова ли Память о сталинизме в современной России?

Скажу несколько слов о ключевых свойствах этой сегодняшней памяти.

Первое: память о сталинизме в России – это почти всегда память о жертвах. О жертвах, но не о преступлении. В качестве памяти о преступлении она не отрефлексирована, на этот счет консенсуса нет.

Дело в немалой степени в том, что в правовом смысле массовому сознанию не на что опереться. Нет никакого государственного правового акта, в котором государственный террор был бы назван преступлением. Двух строк в преамбуле к Закону 1991 г. о реабилитации жертв явно недостаточно. Нет и вызывающих хоть частичное доверие отдельных судебных решений -  никаких судебных процессов против участников сталинского террора в новой России не было – ни одного.

Но причины не только в этом.

Любое освоение исторических трагедий массовым сознанием базируется на распределении ролей между Добром и Злом и отождествлении себя с одной из ролей. Легче всего отождествить себя с Добром, то есть с невинной жертвой или, еще лучше, с героической борьбой против Зла. (Кстати, именно поэтому у наших восточноевропейских соседей, от Украины до Польши и Прибалтики нет таких тяжких проблем с освоением советского периода истории, как в России – они идентифицируют себя с жертвами или борцами, или с теми и другими одновременно; другой вопрос, всегда ли это отождествление находится в согласии с историческим знанием – но мы не о знании говорим, а о памяти). Можно даже отождествить себя со Злом, как это сделали немцы (не без помощи со стороны), - с тем, чтобы от этого Зла отмежеваться: «да, это, к несчастью, были мы – но теперь мы не такие и никогда больше такими не будем».

А что делать нам, живущим в России?

В советском терроре крайне сложно разделить палачей и жертв. Например, секретари обкомов, в августе 37-го они все, как один, члены «троек» и пачками подписывают расстрельные приговоры, а к ноябрю 38-го половина из них уже сама расстреляна.

В национальной и, в особенности, региональной памяти условные «палачи», - например, те же секретари обкомов 37-го года - остались отнюдь не одномерными злодеями: да, он подписывал документы о расстрелах, но он же организовывал строительство детских садиков и больниц и лично ходил по рабочим столовым снимать пробу с пищи, а дальнейшая его судьба и вовсе вызывает сочувствие.

И еще одно: в отличие от нацистов, которые в основном, убивали «чужих»: поляков, русских, наконец, немецких евреев (тоже ведь не совсем «своих»), мы убивали в основном своих, и сознание отказывается принимать этот факт.

В памяти о терроре мы не в состоянии распределить главные роли, не в состоянии расставить по местам местоимения «мы» и «они». Эта невозможность отчуждения зла и является главным препятствием к формированию полноценной памяти о терроре. Она усугубляет ее травматический характер, становится одной из главных причин вытеснения ее на периферию исторической памяти.

Второе - на определенном уровне, на уровне личных воспоминаний - это уходящая память. Свидетели еще есть, но это – последние свидетели, и они уходят, а вместе с ними уходит и память как личное воспоминание и личное переживание.

С этим вторым связано и третье:

На смену памяти-воспоминанию приходит память как набор коллективных образов прошлого, формируемых уже не личными и даже не семейными воспоминаниями, а различными социально-культурными механизмами. Не последним из этих механизмов является историческая политика, целенаправленные усилия политической элиты по формированию устраивающего ее образа прошлого. Такого рода усилия мы наблюдаем уже с 1990-х годов, когда политическая власть принялась искать обоснования собственной легитимности в прошлом. Но если власть ощущала дефицит легитимности, то население после распада СССР ощущало дефицит идентичности. При этом и власть, и население искали способ восполнить свои дефициты в образе Великой России, наследником которой является Россия нынешняя. Те образы «светлого прошлого» , которые предлагались властью в 90-е годы - Столыпин, Петр Первый и так далее – не были восприняты населением: слишком далеко и слишком мало связано с сегодняшним днем. Постепенно и подспудно концепция Великой России прирастала советским периодом, в частности – сталинской эпохой.

Пост-ельцинское руководство страны уловило эту готовность к очередной реконструкции прошлого и в полной мере ее использовало. Я не хочу сказать, что власть 2000-х намеревалась реабилитировать Сталина – она всего лишь хотела предложить своим согражданам идею великой страны, которая в любые эпохи остается великой и с честью выходит изо всех испытаний. Образ счастливого и славного прошлого был нужен ей для консолидации населения, для восстановления непререкаемости авторитета государственной власти, для укрепления собственной «вертикали» и т.д. Но, независимо от этих намерений, на фоне вновь возникшей панорамы великой державы, сегодня, как и прежде, «окруженной кольцом врагов», проступил усатый  профиль великого вождя. Этот результат был неизбежным и закономерным.

Два образа эпохи Сталина вступили в жестко конкурентные отношения друг с другом: образ сталинизма, т.е. образ преступного режима, на совести которого десятилетия государственного террора - и образ эпохи славных побед и великих свершений. И, конечно, в первую очередь образ главной победы — Победы в Великой Отечественной войне.

Четвертое: Память о сталинизме и Память о войне. Память о войне и стала той несущей конструкцией, на которой была переорганизована национальная самоидентификация. На эту тему много написано. Отмечу только одно: то, что сегодня называют памятью о войне, не вполне соответствует названию. Память о тяготах войны, о ее повседневности, о 41-м годе, о плене, эвакуации, о жертвах войны, эта память в хрущевскую эпоху была резко антисталинской. В то время она органично сплеталась с памятью о терроре. Сегодня память о войне подменена памятью о Победе. Подмена началась в середине 60-х. Одновременно с конца 60-х вновь оказалась – на целых двадцать лет! - под запретом память о терроре. Завершилось же подмена только теперь, когда фронтовиков почти не осталось и корректировать коллективный стереотип личными воспоминаниями некому.

Память о Победе без памяти о цене Победы, конечно, не может быть антисталинской. И поэтому она плохо совмещается с памятью о терроре. Если сильно упростить, то этот конфликт памятей выглядит примерно так. Если государственный террор был преступлением, то кто преступник? Государство? Стоявший во главе его Сталин? Но ведь мы победили в войне с Абсолютным Злом, – и, стало быть, мы были не подданными преступного режима, а великой страной, олицетворением всего доброго, что есть в мире? Именно под водительством Сталина мы одолели Гитлера. Победа - это эпоха Сталина, и террор – это эпоха Сталина. Примирить эти два образа прошлого невозможно, если только не вытеснить один из них, или, по крайней мере, не внести в него серьезные коррективы.

Так и произошло – память о терроре отступила. Она не вовсе исчезла, но оказалась оттесненной на периферию массового сознания.

В этих обстоятельствах удивительно, что память о терроре вообще осталась хоть в каком-то виде, что она не превратилась в Великое Национальное Табу, что она все-таки существует и развивается.

Беглому обзору механизмов и институций, которые формируют эту память, я и намерен посвятить оставшееся время.

Первым и самым наглядным свидетельством памяти об исторических событиях являются памятники, посвященные этим событиям.

Вопреки распространенному мнению, памятников и памятных знаков, напоминающих о сталинском терроре, в России немало – не менее 800. Устанавливаются они не централизованно, а энергией общественности и местных администраций. Федеральная власть практически не участвует в мемориализации памяти о терроре. Это не воспринимается как приоритетная государственная задача. Какую-то роль, вероятно, играет также желание уклониться от дополнительной легитимации болезненной темы.

Все эти скульптуры, часовенки, кресты, закладные камни увековечивают Память о жертвах. Но в этой памяти нет образа преступления, нет и преступников. Есть жертвы – то ли стихийного бедствия, то ли какой-то иной катастрофы, источники и смысл которой остаются массовому сознанию непостижимыми.

В городах большинство этих памятников и памятных знаков стоят не на центральных площадях, а в отдаленных местах, там, где покоятся останки расстрелянных. При этом многие центральные улицы по-прежнему носят имена людей, прямо или косвенно к террору причастных. Совмещение сегодняшней городской топонимики, унаследованной от советской эпохи, и памяти о жертвах , унесенной на окраины, - вот наглядный образ состояния исторической памяти о сталинизме в России.

Книги памяти - одна из опорных точек памяти о сталинизме. Эти книги, издающиеся в большинстве регионов России, образуют сегодня библиотеку объемом почти в 300 томов. В них содержится в общей сложности более полутора миллионов имен казненных, приговоренным к лагерным срокам, депортированных. Это серьезное достижение, особенно если вспомнить сложности доступа ко многим нашим архивам, хранящим материалы о терроре.

Однако эти книги почти не формирует национальную память. Во-первых, это - региональные книги, содержание каждой из которых по отдельности являет собой не образ национальной катастрофы, а, скорее, картину «местной» беды. С региональной раздробленностью корреспондирует методологический разнобой: у каждой Книги памяти свои источники, свои принципы отбора, свой объем и формат представления биографических данных. Причина этому – отсутствие единой государственной программы выпуска Книг памяти. Федеральная власть и здесь уклоняется от своего долга.

Во-вторых, это – почти не публичная память: книги выходят крошечными тиражами и не всегда попадают даже в региональные библиотеки.

Сейчас  «Мемориал» разместил в Интернете базу данных, которая объединяет данные Книг памяти, пополненные некоторыми данными МВД России, а также самого «Мемориала». Здесь более 2 миллионов 700 тысяч имен. В сравнении с масштабами советского террора это очень мало, на составление полного списка, если работа будет продолжаться такими темпами, уйдет еще несколько десятилетий.

Музеи. И здесь дела обстоят не так скверно, как можно было бы ожидать . Конечно, в России по-прежнему нет общенационального Музея государственного террора, который мог бы сыграть важную роль в формировании образа террора в массовом сознании. Местных музеев, для которых тема террора была бы основной, меньше десяти. И все-таки, по нашим данным , тема террора присутствует изредка  в экспозициях, а в основном в фондах около 300 музеев, разбросанных по всей стране (это, главным образом, районные и городские краеведческие музеи). Однако общие проблемы памяти о терроре сказываются и здесь. В экспозициях тема лагерей и трудпоселков чаще всего растворена в сюжетах, посвященных индустриализации района, а собственно репрессии – аресты, приговоры, расстрелы – в биографических стендах и витринах. В целом террор представлен крайне фрагментарно, и лишь условно вписан в историю страны.

Места памяти, связанные с террором. Сегодня это в первую очередь места захоронений: массовые захоронения расстрелянных в период Большого террора и крупные лагерные кладбища. Но тайна, окутывавшая расстрелы, была столь велика, столь мало источников на эту тему удалось обнаружить, что на сегодня нам известно лишь около 100 мест захоронений расстрелянных 1937-1938 гг. – по нашим подсчетам, меньше трети от общего числа. Пример: несмотря на многолетние усилия поисковых групп, не удается найти даже захоронения жертв знаменитых «кашкетинских расстрелов» около Кирпичного завода под Воркутой. Что же до лагерных кладбищ, то мы знаем лишь считанные десятки из нескольких тысяч когда-то существовавших.

В любом случае, кладбища - это опять-таки память о жертвах.

Местами памяти не становятся объекты инфраструктуры террора в городах, – сохранившиеся здания областных и районных управлений ОГПУ/НКВД, здания тюрем, лагерные управления. Местами памяти почти не становятся объекты промышленности, возведенные трудом политзаключенных – каналы, железные дороги, шахты, заводы, комбинаты, дома. Очень просто было бы превратить их в «места памяти» - достаточно всего лишь повесить мемориальную доску у проходной завода или на железнодорожной станции.

Еще один канал снабжения массового сознания историческими концепциями и образами - культура в наиболее массовых формах бытования, прежде всего, телевидение. Телевизионные передачи, посвященные сталинской эпохе, довольно многочисленны и разнообразны, и гламурный просталинский китч вроде сериала «Сталин-life» конкурирует на равных с талантливыми и вполне добросовестными экранизациями Шаламова и Солженицына. Телезритель может выбирать предпочтительные для него способы прочтения эпохи. Увы, судя по всему, доля тех, кто выбирает «Сталин-life» растет, а тех, кто выбирает Шаламова – падает. Естественно: зритель , чье актуальное мировоззрение формирует антизападная риторика и бесконечные заклинания телевизионных политологов о великой стране, которая со всех сторон окружена врагами, а внутри подрывается «пятой колонной», не нуждается в подсказках, чтобы выбрать для себя тот образ прошлого, который лучше всего соответствует этому мировоззрению. И никакими Шаламовыми-Солженицыными его не собьешь.

Наконец, едва ли не самый важный институт конструирования коллективных представлений о прошлом – школьный курс истории. Здесь (а также в значительной части публицистических и документальных телепередач) государственная историческая политика, в отличие от многого, о чем говорилось выше, вполне активна. Ее характер, впрочем, заставляет задуматься над тем, что пассивность по отношению к исторической памяти не столь опасна, как использование истории в качестве инструмента политики.

В новых учебниках истории присутствует тема сталинизма как системного явления. Казалось бы, достижение. Но террор выступает там в качестве исторически детерминированного и безальтернативного инструмента решения государственных задач. Эта концепция не исключает сочувствия к жертвам Молоха истории, но категорически не допускает постановки вопроса о преступном характере террора и о субъекте этого преступления.

Это не результат установки на идеализацию Сталина. Это естественное побочное следствие решения совсем другой задачи – утверждения идеи заведомой правоты государственной власти. Власть выше любых нравственных и юридических оценок. Она неподсудна по определению, ибо руководствуется государственными интересами, которые выше интересов человека и общества, выше морали и права. Государство право всегда - по крайней мере, до тех пор, пока справляется со своими врагами. Эта мысль пронизывает новые учебные пособия от начала и до конца, а не только там, где речь идет о репрессиях.

Итого: как видно из всего сказанного выше, мы можем говорить о памяти раздробленной, фрагментарной, уходящей, вытесненной на периферию массового сознания. Носители памяти о сталинизме в том смысле, который мы вкладываем в эти слова, сегодня в очевидном меньшинстве.  Остается ли еще у этой памяти шанс стать общенациональной, какие знания и какие ценности должны быть для этого усвоены массовым сознанием, что здесь надо делать - это предмет отдельного разговора. Ясно, что необходимы совместные усилия и общества и государства. Ясно также, что историкам в этом процессе принадлежит особая роль, на них же падает и особая ответственность.

Благодарю за внимание.

Москва, 5 декабря 2008 г.

2013-01-11

Как задавать вопросы, чтобы идти к истине (кейс по критическому мышлению)

Публикую материал из ЖЖ Дмитрия Губина (dimagubin) «Интервью с женой Адагамова как профессиональный журналистский кейс». Там всё в тексте, от себя добавляю только ссылку на раздел своего сайта про вопросы:
Шум, связанный с появлением на сайте Russia Today интервью бывшей жены drugoi  Татьяны Дельсаль — шум вокруг примечательного журналистского кейса, подлежащий разбору с моими студентами.
Russia Today предваряет ролик информацией, что жена обвиняет мужа в "надругательстве над несовершеннолетним ребенком" (а бурная дискуссия "за кадром" сводится к обсуждению, педофил ли Адагамов).
Сразу, чтобы пресечь такое обсуждение здесь: я в отношении этого обвинения агностик. Совратил Адагамов ребенка? — не знаю. Совратил ребенок Адагамова? — не знаю. Политическое это дело, поскольку Адагамов член КС? — не знаю. Месть бывшей жены? девичьи фантазии? шантаж? — не знаю, не знаю, не знаю.
Внимание, студенты журфака, вопрос: если бы вам поручили такое интервью, какие вопросы вы бы задали? Какая была бы ваша установка?
Подумали?
Еще время дать?
По-моему, единственная возможная здесь установка — максимально прояснить суть дела прямыми вопросами. А затем подвергнуть ответы обвинителя сомнению (раз обвиняемого рядом нет). И — никаких эмоций: корректно, но без профессиональной пощады, раз Татьяна Дельсаль решила обратиться к публичному жанру, а не довериться полицейскому расследованию и закрытым заседаниям суда (если до суда дойдет).
Я бы задал такие вопросы:
- О ком идет речь? То есть конкретно — кто вам Адагамов и кто предполагаемая жертва?
- Что произошло? (И если последует ответ типа "это так ужасно, что не могу назвать" — последовало бы мое "ужасно то, что мы обсуждаем чужую личную жизнь публично, раз уж мы это обсуждаем, объясните так, чтобы понял даже ребенок". Да, я бы настаивал на абсолютной ясности, иначе неясно, что случилось — взрослый выпорол ребенка ремнем? Вступил в сексуальный контакт? Наорал матом? Мыл голым в ванной? ЧТО? — произошло, раз уж вы даете интервью).
- От кого и при каких обстоятельствах вам стало о произошедшем известно?
- Когда предполагаемое событие произошло?
- Менялось ли тогда поведение ребенка? Менялось ли поведение мужа? Если вы это заметили, то что предприняли?
- Были ли у вас с ребенком (в случае, если это ваша дочь) доверительные разговоры? Знали ли вы о ее личной жизни?
- Когда и кому первый раз ребенок сказал о произошедшем?
- Имеются ли у вас другие доказательства, кроме слов ребенка?
- Обращался ли ребенок в полицию?
- Что предполагаемая жертва намерена сейчас предпринять? Знает ли она о том, что вы даете публичное интервью?
- Объяснялись ли вы уже с мужем на эти темы? Что он ответил?
- Почему вы предаете это гласности сейчас? Почему не обратились в полицию вы сами? Будете ли обращаться в полицию, и в какую — норвежскую или российскую?
Ну, и еще бы я просмотрел соответствующую часть УК, позвонил знакомым юристам... Но это вторая часть кейса.
А теперь смотрим, что сделала посланная выполнять задание начальства Russia Today интервьюерша.
Показать видео
Посмотрели?
А теперь скажите: какие свидетельствующие о преступлении факты — а не намеки, экивоки, объяснения, эмоции — вам  стали известны?
Мне более или менее ясно одно: какой-то 12-летней девочке, предположительно в Норвегии, предположительно Адагамов что-то сделал. И делал это до ее 16-летия. И было это 15 лет назад. И все. Интервьюерша сделала пару вялых попыток задать вопросы из моего списка. Но вялых. А зачем? Велено ведь наверняка было записать интервью с бывшей женой Адагамова, которая его замажет по полной. И ты, знаешь, давай особо в детали не вдавайся. И вот вам итог: ноль информации. Потому что когда подгоняют доказательства под результат — это не не журналистика, а пропаганда.
"Я должна хорошенько подумать, чтобы осуществить то, что я задумала", — сказала в интервью г-жа Дельсаль. У меня к ней нет претензий. Я взял за жизнь несколько тысяч интервью, и мне нередко и раскрывали душу, и вдохновенно врали, и искренне несли чушь. Это моя обязанность — делать так, чтобы интервью сводилось не к замыслам собеседника, а к интересам общества.
Начальники на RT, вон, ведь хорошо подумали — они не глупые девочки! —  прежде чем осуществить то, что им, возможно, велели осуществить: как аккуратен текст на сайте RT! Ни одной зацепки для юриста. И вот именно поэтому я и подозреваю, что весь этот шум уйдет в песок.
Это будет очень плохо.
Потому что следствие заглохнет, а осадок останется.
Осадок — это и есть цель пропаганды.
В отличие от журналистики.

Легитимность российской власти под скальпелем критического мышления

Публикую в своём блоге статью Александра Рубцова «В поисках утраченной легитимности» из серии «Метафизика власти» прежде всего как пример применения развитого критического мышления. Меня привлекло как замечание об ограниченности языка описания — этот барьер далеко не все и не всегда способны увидеть и указать, — так и постановка вопросов об изменении устоявшихся схем объяснения основ легитимности власти в России. Два сильных критических захода в одной статье — весьма неплохо. Я выделил жирным шрифтом те места, на которые хочу обратить внимание читателей:

В поисках утраченной легитимности

Александр Рубцов
Vedomosti.ru
11.01.2013
Итог года: все изменилось, но никуда не сдвинулось. Общество шагнуло вперед, попятилось, власть с перепугу пообещала, естественно, обманула, а теперь мечется в судорогах реакции. Закручиванию гаек мешают срывы резьбы; протест ходит кругами — ищет новые форматы. В энергичных пробуксовках и топтании на месте вконец стирается тонкий слой несущей поверхности, пока еще удерживающий всю эту суету над провалом. Уже ясно, что выход из ситуации сложнее, чем казалось, и точно не в горизонте обыденного понимания.

В моменты нестабильности, на сквозном транзите, особенно важен адекватный язык описания. Тем более в стране, в политической фактуре которой всë сплошь имитации и обманки, а слова и вещи друг с другом как не родные. Однако ураганное перерождение затронуло такие глубины социального порядка, что взывает к темам, которые пока вообще вне языка, к предметам сразу невидимым и почти не обсуждаемым, а значит, «непромысливаемым». В политическом своя архитектоника: помимо конструкции власти есть природа полей и сил, которые эту конструкцию держат. Это как разница между основами конструирования и теорией гравитации. Или первотолчка.

Главный вопрос уже сейчас вовсе из другого измерения и вызывающе резок: а, собственно, по какому праву здесь вообще правят? Не именно эти, но и все, кто был до них и придет после. Только кажется, будто здесь все известно и понятно, что менять. Если «государство» так регулярно и легко делают средством перехвата личной власти, общих ресурсов, чужих судеб и жизней, значит, мало этот инструмент по-разному затачивать и передавать из рук в руки, даже если эти руки с каждым разом все чище, головы горячее, а сердца как лед.

Более того, здесь мало и затертых сентенций про то, что надо менять «не фигурантов, а систему». Речь уже не о качестве легальности, но о самой природе легитимного.

Это тоже «вертикаль» — признания и захвата, но не организационная, а сущностная. Обнаружив, что вождь не вечен и что у Путина тоже есть спина, не защищенная от травм и друзей, народ озадачился будущим: как из этого загона не просто выйти, но так, чтобы более не возвращаться туда же, откуда только что с дикими мучениями выбирались. Люди открыли сундук власти, увидели в нем привычные политические вещи и собрались их перетряхнуть: что-то выбросить, заменить, подлатать и пересыпать порошком от деспотов. Но стоит задуматься о том, почему все прошлые ревизии этого барахла и освежающие процедуры до сих пор не дали надежных, устойчивых результатов, как тут же открывается еще один слой, а там второе дно, под ним еще одно, такое же ложное… Когда же рядом шкаф с книгами по философии политики и государства, этот сундук и вовсе превращается в бездонный колодец, только сверху прикрытый realpolitik, но в глубине скрывающий микрофизику власти и ее метафизику. Там сплошь нерешенные и даже непоставленные вопросы, а значит, и место ненайденных и потерянных ответов, необходимых для выхода из тупика, но у поверхности не встречающихся.

Заглядывать в этот колодец опасно: он засасывает с дикой скоростью и силой, как нора Алисы. За последнее время Россия успела в разных долях и акцентах испытать почти все известные обоснования отношений господства и подчинения — трансцендентальные и сакральные, идеологические и социально-психологические, рационально-прагматические, операционально-технологические и даже банально силовые. Мы, будто в съемке рапидом, упаковали в эту четверть века едва ли не всю мировую историю оправдания политики и почти полный комплект теорий власти с соответствующими им моделями отношений и конструкциями правления. Снимем иллюзию, будто все это время тип властвования был у нас хотя бы примерно один.

Если контурно обрисовать эту стремительную эпопею смены типов легитимации, выйдет нечто пестрое и мечущееся.

Сейчас власть отчаянно осваивает последнее прибежище — сближение с церковью. Больше деваться некуда. В политический и юридический оборот всерьез вводят понятие «покушение на святое». Кого именно от покушений на кощунство здесь будут прикрывать, показала расправа после эпизода в ХХС. Стране на ощупь навязывают «суррогатного монарха».

Курс на создание политической религии сменил куда более приземленную форму легитимации личной власти — подавляющий тефлоновый рейтинг. Сдвиг от ЦИК к РПЦ наметился с началом падения популярности, после издевательской рокировки и грубого фальсификата на выборах. До этого прощали все — и прятаться за иконостас не было нужды. Переоценить значение этого перелома невозможно.

Падение рейтингов и накал протеста поставили крест на «полицейском государстве общего блага». Тотального изничтожения политики полицией (у нас — просто в ходе полицейской операции) не произошло, а с «общим благом» все еще хуже. Оппозиция «друг/враг», которую Карл Шмитт завещал как основу политического, не рассасывается, а наоборот. Хотя мотив «лояльность за порядок и хлеб» все еще сохраняет инерцию.

Тут же мы наблюдали опыт оправдания власти с ее «правом» на цинизм, коварство, обман и насилие через мифологию Особого Знания про государственный интерес (макиавеллианское ragion di Stato). Перед сдачей президентского кресла на временное хранение случился взрыв активности в сфере стратегического планирования. Сейчас и эта модель не работает: как показало послание, основные стратегические идеи без смешного надрыва непроизносимы, а на последней пресс-конференции эпическое полотно «знает все» и вовсе рассыпалось — больше этого формата не будет.

В высшую политику Путина втолкнули через личную популярность, нагнетавшуюся прежде всего фоном, который создал Ельцин: от противного (Путин как не-Ельцин). Сам кандидат на тот момент был типичный who is, но уже была атмосфера ожидания чего-то дееспособного. И хотя все держалось на антихаризме позднего Ельцина, в начале славных дел сыграла именно харизматическая доминация. Две остальные схемы Макса Вебера не работали: рациональная вера в законность порядка была слишком условной, а опоры на традицию не было вовсе. Теперь и остатки харизмы тают на глазах.

Миф о «лихих 90-х» питает еще одну идеологему: якобы Путин обуздал Гоббса в России, прекратив «войну всех против всех» в стране, ухитрившейся в новейшей истории впасть в «естественное» (догосударственное) состояние. Но Путин победил не войну, а своих врагов в ней. И сейчас нагнетает новый всплеск политического милитаризма: война (еще холодная, но уже гражданская) развязана именно властью, легитимация которой как миротворца все более абсурдна. Этот Левиафан уже точно с мордой крокодила.

Решающее событие страна пережила в самом начале 90-х: она прошла точку небытия и момент учреждения новой государственности, даже с отцом-основателем, патриархом семейства. Это могло бы стать основой новой легитимности, если бы с Конституцией не обращались, как сейчас.

Кроме того, известно, что такие учредительные акты не проходят без идеологии как светской религии — если не питать иллюзий по поводу деидеологизации и понимать, что антикоммунизм и критика засилья идеологии сами идеологичны. Но и эта «опора» грохнулась тогда буквально за пару лет, а новой национальной идеей Старая площадь без толку бредит до сих пор.

Таковы контуры проблемы. Далее в серии «Метафизика власти» мы рассмотрим эти сюжеты в отдельности, но даже из наброска видно, что перепробовали все — и все безвозвратно испортили. Этой власти более оправдания нет, она зависает в разреженном воздухе сомнительной легитимности: на каком основании эти люди присваивают себе право риторически конструировать «большинство», а затем болтать и действовать от его имени, поставив себе на службу ЦИ и ВВ? Не осталось теорий, которые можно было бы подвести под эту шатающуюся, падающую конструкцию. Даже «стационарный бандит» здесь ведет себя как залетный гастролер.

Но и саму власть нельзя рассматривать в логике попсы: эй, вы там, наверху! Она диффузна, проникает во все поры отношений и повседневности. В играх легитимации общество активно и порой само же подталкивает начальство к тому или иному способу действия. Но это тема отдельного разговора.

Автор — руководитель Центра исследований идеологических процессов Института 
философии РАН

Опубликовано по адресу: www.vedomosti.ru/newsline/news/7884241/aleksandr_rubcov_v_poiskah_utrachennoj_legitimnosti

2013-01-08

Провинциальный Путин-варвар против цивилизации мегаполисных индивидов: Д. Орешкин об итогах 2012 г.

Появилась в сети статья политолога Д. Орешкина «Итоги года. Путин как периферия», которая предлагает любопытную описательную модель состояния России на данном этапе:

Итоги года. Путин как периферия

8 ЯНВАРЯ 2013 г. ДМИТРИЙ ОРЕШКИН

Год начался московскими протестами, продолжился фальсифицированными президентскими выборами и закончился  местью  отечественным сиротам за Магнитского. Он отмечен несколькими провалами  в ключевой для Путина теме подъема с колен. В Сирии Россия утратила роль посредника: повстанцы  отказались встречаться; Узбекистан зафиксировал выход из ОДКБ, обозначив свои претензии на роль субрегионального лидера; Украину  не удалось втащить в Евразийское пространство ни тушкой, ни чучелом. Про репутационные потери  с «Пусси Райот»,  наскоками на СМИ и интернет, новыми идиотскими законами говорить не приходится.

Путина не то, чтобы загнали в угол.  Скорее, он сам шел, шел и вот  пришел.  Заход на третье президентство — большая ошибка для него и еще большая для России.  А разве были варианты? Даже  смиренно-ручной Медведев  для их корпорации был недопустимым западником и вольнодумцем.  Угол — он и есть угол.  Шаг вправо, шаг влево — стреляют.

Девизом ближайшего будущего  будет страх, остервенение и поддельная истерика в фирменном стиле шпаны из подворотни, когда ничтожность  маскируется агрессией.  Путин в углу — это Путин в квадрате. Мало не покажется.

Кому и так  было все ясно, теперь стало яснее некуда.  Ну и бог с ними. Важнее, что происходит в сознании более широких слоев общественности внутри и снаружи.   Проясняется (медленно, но необратимо) следующее.  Снаружи на вопрос «Who is Mr. Putin?»  почти  в унисон  отвечают:  «Mr. Putin is KGB-man».  Быстро же они въехали —  и 12 лет не прошло…

Внутри люди чувствуют, что власть теряет адекватность. Что отчуждение нарастает. Что дальше будет хуже.  Давно ли говорили: «Он  фартовый!» Теперь про фарт и тефлоновый рейтинг не вспоминают.  Даже сторонники говорят: «Необходимо сплотиться и защитить национального лидера от скоординированных  вражеских провокаций!» Накапливается ощущение предсказуемости, и, следовательно, второсортности власти:  «А чего еще можно было ожидать от этих козлов?!»

Главный итог 2012 года — В.В.Путин обиделся на Россию. То есть дозрел до стадии А.Г. Лукашенко.  Тот давно пребывает в обиде на Белоруссию и ее неблагодарное население.  Он ее, синеокую, носит  у сердца как хрустальную вазу,  а эти лодыри  трудиться  не хотят.  «Нам бы — говорят — зарплату!»  И потихоньку утекают за пределы счастливой республики.  Ну, не предатели?!

В России аналогичный случай.  Он гребет как раб на галерах  — братские нефтетрейдеры  не успевает мешки оттаскивать,  а эти бандерлоги  за деньги Госдепа требуют честных выборов.   Как не посадить обнаглевших тварей?

Если копнуть глубже,  объяснения усложняются.  Диверсификация хозяйства невозможна, ибо подразумевает  конкуренцию, ограничение коррупции и расширение прав собственников.  Что противоречит  интересам корпорации.  Следовательно, позитивная мобилизация электората за счет улучшения жизни  кончилась. Для сохранения себя во власти приходится переходить к негативным механизмам. В первую очень  к пропагандистским страшилкам («кругом враги») и репрессиям («пятая колонна»). Плюс, понятно, растущий объем фальсификаций.

Вместо мобилизации процесс ведет к расколу.  Более образованная, информированная и самостоятельная  часть населения (объемом не менее 20 миллионов человек) испытывает отвращение: слишком очевидны подлость, воровство и ложь. Это в СССР  было якобы  здоровое народное тело и «горстка отщепенцев» — и то кончилось развалом.  Сейчас даже на уровне  пропаганды  такой трюк не проскакивает. «Горстка»  объемом не менее 20% избирателей  (возьмем по минимуму) — обречена на количественный рост.  Ей тесно  в путинском углу.  Значит,  придется прессовать и завинчивать гайки втрое энергичнее. С предсказуемым итогом. Но не сразу.

Целевая аудитория  негативной мобилизации смещается на социальную периферию. Власть, может, и не хотела бы, но вынуждена  раскручивать  конфликт между условной  «зажравшейся  Москвой»  и столь же условным «истинно народным Уралвагонзаводом». Или, если угодно,  кадыровским воинством. Или казачеством… Больше опереться не на кого.

Очень типичная  ситуация. Государь император Николай Александрович с помощью казаков и «Черной сотни»  тоже  пытался  обуздать  слишком  либеральные и европеизированные   столицы. Вышло крайне неудачно для него, но замечательно для большевиков, которые перехватили негативный потенциал  низов,  волей экономической необходимости  стянутых  в крупные города.

С 1902 по 1912 г.г.   население Москвы увеличилось на 35%.  Близкие цифры роста показывал и Петер.   Диковатая энергия масс, вырванных из родной  сельской среды и не успевших адаптироваться к новой  городской,   могла быть использована в двух направлениях.  Либо предсказуемо-сволочной (и потому второсортной,  как сейчас),  властью против  буржуазно-либеральных столиц (солдаты, казаки,  черносотенцы, консервативное духовенство).  Либо красноречиво-бескорыстными  леваками против постылой власти — и, опять же, против  буржуазно-либеральных столиц  (люмпен-пролетарии и те же солдаты, осатаневшие  вчерашние крестьяне;  мигранты, «понаехавшие» на заработки).

Город, как  сложная многослойная  социальная система,  проигрывал в любом случае.  Но во втором случае проигрыш был  несравненно больше.  Пир победившего варварства (которое, конечно,  риторически соотносило себя со свободой и  прогрессом)  был  долог и разрушителен.

Сходную  технику — гораздо  удачнее  и аккуратнее Николая II  — применил И.В.Сталин, когда понял, что провальные итоги коллективизации/индустриализации  грозят его статусу. Как бывалый революционер,  он опять оперся на  молодых, лихих  и дремучих  провинциалов  и  с их помощью  ловко зачистил старую, если не образованную, то хотя бы накопившую житейского опыта партийную гвардию. На самый верх всплыла вторая производная революции — фактура типа Ежова, Кагановича, Хрущева, Маленкова, циклично обновляющихся (как правило, в худшую сторону) чекистских когорт…

Позже для обозначения подобных «выходцев из народа» появился универсальный термин хунвэйбины:  мудрый Мао внимательно следил за маневрами старших товарищей и самое главное  (самым главным всегда оставался вопрос власти) творчески перенимал. Платой за сохранение  контроля  становилась  деградация  столичной культуры,  утрата городами естественных позиций социокультурного  лидерства (высшее образование, наука, культура,  СМИ — все это тяготеет к городу) и, как следствие, застой или даже поворот вспять развития всей страны.

Начиная с  некогда блистательного Петербурга, который Сталин долго и упорно втаптывал в периферию (и таки втоптал!)  и, кончая  камбоджийским Пномпенем, где красные кхмеры под лозунгом  «деревни окружают город»  зарубили мотыгами более миллиона горожан.  После чего  страна погрузилась в мрак равенства, справедливости и счастья — каким оно выглядит  в воображении  революционеров.

Поразительно, как легко им  удалось то,  чего не смог сделать русский император. Вероятно, потому, что они говорили с  периферией на общем языке, были полотью от плоти и не испытывали проблем с культурными ограничениями.

«Взять все, да и поделить!»  А кто не доволен — к стенке.

Путину трудней.  С одной стороны, всей логикой совкового тупика  он обречен  подражать Сталину. А с  другой — не хотелось бы  выглядеть уж совсем палачом.  Лукашенко и Янукович в этой роли смотрятся  органичней,  поближе к почве. А тут, как ни крути,  свободный немецкий,  университетские знакомства, тот же Собчак, не к ночи будь помянут…  Да, тяжела ты,  лубянская фуражка!

 Ситуация когнитивного диссонанса, когда  внешний статус  ближе скорее  к  цивилизованному  (и потому ограниченному в средствах) императору  Николаю II , а  инстинктивные замашки пацана  из подворотни — к  вдохновителю палаческих инноваций,  императору варваров Иосифу I.

Нынешняя Россия совсем другая.  Глубоко ошибочны  поверхностные параллели между событиями в  Африке, Сирии и в Москве. Там, скорее, аналог нашего 1917 г., когда  европеизированная  столица выступает  против  режима, который кажется ей  чудовищно заскорузлым, а потом сама тонет в волне еще более заскорузлых  требований  общинности и уравниловки  из депрессивных предместий. В данном случае не с марксистским, а  с исламистским привкусом — но какая, собственно,  разница для деградирующих городов?

Московский протест 2012 года  носил подчеркнуто столичный характер. Ни одного разбитого стекла, сожженной машины,  никаких воплей о  перераспределении неправедных богатств и прочей  хунвэйбинской  демагогии. На улицу вышли адаптированные, конкурентоспособные  люди, в большинстве своем понимающие, что  успех определяется  квалификацией, способностями и мотивацией, а не  какими-то классовыми ограничениями или привилегиями.  Отсюда и требования: законность, права, честные выборы, независимый суд. Эти люди сами  умеют о себе позаботиться. Они требуют от власти  не бесплатного сыра, а нормального соблюдения партнерских договоренностей. Без  кидалова из подворотни.

Иначе, зачем они кормят эту шоблу своими налогами?

Беда в том, что партнерство невозможно даже теоретически.

Шобла не умеет без кидалова.  У нее и мысли нет рассматривать население как партнера.  По славной большевистской традиции она его  рассматривает как безответный трудовой ресурс. Которому, как крепостному крестьянству, ни в коем случае не следует платить свободно конвертируемыми деньгами  (конвертируемые деньги подразумевают непозволительную роскошь личной свободы,  их можно потратить так, а можно этак).   Поощрение надлежит выдавать народу  либо в натуральной форме (тулупчик с барского плеча,  стакан водки, место в очереди на квартиру, турпутевка, на худой конец, премия в виде деревянных неконвертируемых рублей, с которыми все равно далеко не уедешь…), либо — что лучше, ибо дешевле — в форме  вербального одобрения.   Как с  конем или коровой:

— Ну-ка, родненькие, поднавались! И-раз! И-раз! И еще — и-раз! В раскачку его, в раскачечку!   Молодец, дядя Миняй, будешь ударником социалистического труда. А тебе дядя Митяй, дадим   место в детсаде  для внучки…

Вечером соотечественники, протирая натруженные руки  ветошью, обмениваются друг с другом:

— Нет,  все-таки хороший у нас барин  (ну, или секретарь райкома… Или, допустим,  мулла).    Уважает. Знает чаяния!

И вот, представляете,  эту картину маслом, с отблесками производственного огня на смуглой от солидола мускулатуре  рабочего класса, цинично и своекорыстно прогрызает стадо московских хомяков, свивших себе  тепленькое мещанское  гнездо из компьютерных проводов, бороды Хемингуэя и инвалюты!   Как много их, паразитов, расплодилось на беду  совковой номенклатуре и честным труженикам!  Разрушают единство народа и партии. Или, как предпочитает выражаться   в Изборском клубе,  христианскую симфонию народа и власти.

Иначе говоря, еще один итог 2012 г. в том, что Путин бросил  впустую  тужиться, изображая  общенародного лидера, и перепозиционировал себя  в виде вождя  только «правильного народа», противопоставив его «неправильному». Правильный — это такой, который еще можно  заставить  работать за гроши ради защиты уникального путинского (лукашенковского, талибанского, шариатского, кадыровского или туркменбашинского)   геополитического  кода от внешних и внутренних угроз.

Проблема России, таким образом, перемещается в сферу социокультурной  эволюции.  Собственно, она всегда там была — просто в 2012  году это стало особенно очевидно.  Революционные камлания Э.В.Лимонова и контрреволюционные камлания В.В.Путина одинаково тоскливы и бесперспективны.  У обоих в 2012 г. обозначилась утечка аудитории. Ибо и тот, и другой  втайне исходят из совковой идеи о народе, как скопище идиотов. В СССР это называлось «ширнармассы».  Их можно вывести на Триумфальную, увести на Болотную или  построить  на Поклонной. Направить, мобилизовать.  Или, если есть интерес, слить.

Так вот, в Москве такие игры уже не проходят.  Здесь нет «масс»  образца России 1917 г.  или  Ливии, Египта, Сирии, Пакистана образца 2012 г.  И никогда больше не будет.

Здесь живет  сообщество самодостаточных граждан,  который по каким-то особо важным  поводам готовы выступить солидарно, а по каким-то не готовы. Они  не позволяют тасовать себя, вытаскивать из рукава  и  широким  жестом шулера бросать  на стол в качестве политического ресурса.  Они — сами по себе  и при своем интересе, а  вовсе не  собственность какого-то там мелкотравчатого вождишки,  которую можно вдохновить,  украсть или «слить».

Путинская власть со столицами не справляется. А Лимонов — тем более. Не хватает компетенции.

Процесс развивается не спеша. То открыто, то подспудно.  В 2012 г. шторка немного приоткрылась.  Каждые выборы  (если, конечно, речь не о Чечне или «Уралвагонзаводе»)  будут превращаться во все более мучительную проблему.  Власть ориентируется на варварство и уравниловку — в интересах контроля и упрощения.  Города ориентируются на конкуренцию и модернизацию  — в интересах развития и усложнения.  Вещи несовместные.

 Точнее, совместные — но лишь в мифологическом  пространстве,  где великий вождь народов тов. Сталин  (Мао… Ким Ир Сен… Хомейни… Кастро… Лукашенко и т.д. и т.п.)  твердой рукой  ведет свой народ по пути прогресса.

На самом деле все наоборот,  «народный вождь»  ради неограниченной власти ведет страну в тупик, но для массового осознания этого печального факта необходимо время и свобода  от социокультурного  диктата. Что не так просто, как кажется. 20 миллионов  уже осознали, остальные еще в пути.

Путину необходимо остановить процесс.  Он сделал выбор - это доказывается предельно простым и надежным тестом.

Цивилизация опирается на принцип индивидуальной ответственности. Варварство — на принцип  коллективной ответственности. Америка в списке Магнитского накладывает санкции на конкретных  людей с именами и фамилиями, по итогам оценки действий каждого из них.  Верна оценка или неверна — отдельный вопрос.  Главное, она персонифицированная.

Как реагирует путинская  Россия?   Криком «наших бьют» и  асимметричным ударом   по «ним всем». В данном случае — по вполне безымянным и уже поэтому  заведомо  не виноватым  сиротам и их потенциальным родителям.

А за то, что пиндосы!

Вот, собственно и все.   Идея коллективной (иногда говорят солидарной)   ответственности  инстинктивно  чужда продвинутой  части общества и  инстинктивно  близка  противоположной  его части.  Не так уж важно, в каком пропагандистском  контексте она реализуется.  Можно в классовом: во всем виновата буржуазия.  Можно в национальном: во всем виноваты евреи.  Или, допустим, кавказцы.  Можно в расовом: виноваты черные, белые или желтые.  Можно в религиозном: сунниты с шиитами всегда найдут, что друг другу предъявить.  Можно в территориальном:  Москва как сыр в масле, а  мы тут  все на нее горбатимся…

Да мало ли вариантов.  Напиток варварства легко переливается  из одной емкости  в другую. От классовой ненависти  тов. Сталин непринужденно  переходил  к национальной («народы-предатели»,  борьба с космополитизмом)  или даже профессиональной («врачи-вредители», «менделисты-морганисты»).  Тов. Гитлер двигался по сходной траектории: от социалистической демагогии к нацистской.  А можно и наоборот — от национальной или  религиозной  неприязни к неприязни  классовой — как было у некоторых активистов Бунда…

Была бы жидкость и жажда — а посуда найдется.

Вдоль  этой линии: инстинкт цивилизации против инстинкта варварства — и развалилось общественное мнение  в 2012 году.   И будет разваливаться дальше.  Путин остался на варварском берегу, в окружении верной ему социальной периферии во главе с г-ном Кадыровым   (99.8% «за»  на президентских выборах). А городская Россия тихо, без битья посуды, уходит  вперед своим  европейским путем.  В Москве и в Калининграде, несмотря на массированное давление административного ресурса, начальникам  так и не удалось выдавить более 47% — при всех фальсификационных бонусах.

С  этим ничего  не поделаешь — затопить столицы  уже  физически  нечем.  «Мужики»  с   «Уралвагонзавода, якобы готовые приехать и отстоять стабильность — на самом деле  не более, чем пропагандистский фейк.  В Нижнем Тагиле  путинский режим видали в том же самом гробу  и в тех же самых тапочках — просто пока стесняются сказать.  Жиденький шабаш  на Поклонной горе  тому явное доказательство.  Поговорить про ненависть  к Москве — это мы  всегда  с удовольствием. А  всерьез тащиться на разборки — обращайтесь-ка лучше  к  г-ну Холманских.  Он  у нас крут до невозможности.

Правда, есть еще кадыровские нукеры. Но это, пожалуй, чересчур.  Интересно, что сказал бы по этому поводу государь Николай Александрович?

В 2012 г.  В.В. Путин  перестал играться в собирателя земель русских  и  был вынужден перейти  к игре  в  очищение здорового народного тела от  заразных  гнойников и чуждых наслоений. Год останется  в памяти России как  момент, когда стало окончательно ясно, что государство  разваливается.

Еще год-два  назад надежда оставалась.  Сегодня вариантов как-то не просматривается. Десять  лет  режим последовательно подменял собой  все государственные институты. Теперь,  когда институты  (партии, парламент, выборы, суд…) благополучно дискредитированы,  режим   в целях самосохранения берет курс на раскол общества.

Хорошим такое не кончается.

ДМИТРИЙ ОРЕШКИН
Все права на материалы, находящиеся на сайте ej.ru, охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, об авторском праве и смежных правах. При любом использовании материалов сайта и сателлитных проектов, гиперссылка (hyperlink) на ej.ru обязательна.

2013-01-05

Критическое мышление или утопия — это и есть дилемма жизни и смерти человечества

Исламизм — это большевизм-утопизм отставших на век народов. Перспективы ровно такие же — взлёт, застой и смердящий крах... Утопия «единственно правильного и надёжного» счастья «по простым правилам» — самая смертоносная и разрушительная идеология и самый наркотический заменитель мышления. Вакцина есть — критическое мышление как основа образования с детского сада и в течение всей жизни. Если эту вакцину не сумеют вовремя и в нужных масштабах применить — вот это и будет настоящий конец света — света разума...

Критическое мышление американских судей и Pussy Riot

Наткнулся в Сети на прелестную заметку:

Обидеть полицейского может всякий? ("Huffington Post", США)

Райан Рейли (Ryan J. Reilly)

© РИА Новости, Лариса Саенко 05/01/2013

ВАШИНГТОН – В минувший четверг федеральный апелляционный суд объявил, что полицейский не имеет права останавливать и арестовывать человека, который «послал» его, показав средний палец.

В своем решении, опубликованном на 14 страницах, Апелляционный суд США по второму федеральному апелляционному округу постановил, что «старый оскорбительный жест не является основанием для обоснованного подозрения в нарушении правил дорожного движения либо намерении совершить преступное действие».

Джон Шварц (John Swartz) и его жена Джуди Мейтон-Шварц (Judy Mayton-Swartz) подали в суд на двух полицейских, арестовавших Шульца в мае 2006 года за то, что он жестом «послал» полицейского, который стоял с радаром на перекрестке в городке Сейнт-Джонсвилл (St. Johnsville) в штате Нью-Йорк. Затем, в соответствии с законом штата, Шварца обвинили в нарушении общественного порядка. Однако обвинения были сняты на основании нарушения права обвиняемого на безотлагательное решение в суде.

В июле 2011 года федеральный судья Северного округа Нью-Йорка вынес в отношении полицейских решение, принятое в порядке упрощенного суммарного производства, но в минувший четверг Апелляционный суд отменил это решение и поручил суду низшей инстанции принять дело к повторному рассмотрению.

Ричард Инсонья (Richard Insogna), полицейский, который остановил Шварца и его жену, когда те прибыли к месту следования, заявил, что остановил супругов, поскольку считал, что Шварц «зачем-то пытался привлечь его внимание». Апелляционный суд не принял этого объяснения, решив, что «практически всеобщее мнение о том, что данный жест является оскорбительном, не дает оснований считать такое толкование достаточно разумным и обоснованным» [выделено жирным шрифтом мною — Е.В.].

Оригинал публикации: Flipping Off Police Officers Constitutional, Federal Court Affirms
Опубликовано: 04/01/2013
В этом сюжете всё сразу: и социальная психология, и культурология, и критическое мышление, и рационально-эмоционально-поведенческий подход (РЭП). Российский читатель сразу вспомнит Pussy Riot, а кому-то эта история поможет понять, что такое настоящий здравый смысл.

2013-01-03

Что в жизни важно, а что — песок... Пример визуальной аналогии и его критика

Наткнулся в FB на англоязычный пост с занимательным примером визуальной аналогии, изложенной, правда, исключительно вербальным текстом. Привожу здесь свой черновой перевод, а затем выскажу несколько соображений.

«Профессор стоял перед своим классом по философии с какими-то предметами перед собой. Когда началась лекция, он молча взял очень большую банку из-под майонеза и начал заполнять её мячами для гольфа. Затем он спросил студентов, полна ли банка? Они согласились, что это так.

После этого профессор взял коробку с галькой и высыпал её в банку. Он слегка потряс банку. Галька закатилась в свободные места между мячами для гольфа. Затем он спросил студентов ещё раз, полна ли банка? Они согласились, что полна.

Профессор после этого взял коробку с песком и высыпал его в банку. Конечно, песок заполнил все оставшиеся пустоты. Он спросил еще раз, полон ли сосуд? Студенты ответили единодушным «да».

После этого профессор вынул две бутылки пива из-под стола и вылил всё содержимое в банку, где оно эффективно заполнило пустое пространство между песчинками. Студенты засмеялись.

«Теперь», сказал профессор, как смех утих, «я хочу, чтобы вы поняли, что эта банка представляет вашу жизнь. Мячи для гольфа — это важные вещи: ваша семья, ваши дети, ваше здоровье, ваши друзья и ваши любимые увлечения, — и если всё остальное было бы потеряно, и только они остались, ваша жизнь все равно будет полной. Галька — это другие вещи, такие как ваша работа, ваш дом и ваш автомобиль. Песок — все остальное мелочи».

«Если вы поместите песок в банку в первую очередь», продолжал он, «не останется места для гальки и мячиков для гольфа. То же самое относится и к жизни.

Если вы тратите всё ваше время и энергию на мелочи, у вас никогда не будет места для вещей, которые являются важными для вас.

Обратите внимание на вещи, которые являются критическими для вашего счастья.

Проведите время со своими детьми. Проведите время со своими родителями. Посетите бабушку и дедушку. Поведите свою супругу на ужин в ресторан. Поиграйте. Всегда будет время, чтобы прибрать дом и покосить газон.

Позаботьтесь о мячах для гольфа в первую очередь — о том, что действительно важно. Установите приоритеты. Остальное — это просто песок.

Один из студентов поднял руку и спросил, что означает пиво. Профессор улыбнулся и сказал: «Я рад, что вы спросили. Пиво просто показывает, что независимо от того, насколько полной может казаться ваша жизнь, всегда есть место для пары пива с другом».

P.S. Данный пример неплохо демонстрирует, чем хороши визуальные аналогии — от изящества и убедительности воображаемого спектакля с банкой, предметами и веществами дух захватывает. И тут же стоит вспомнить, чем нехороши любые аналогии: они упрощают, искажают и отвлекают от многих важных обстоятельств и деталей. Если пользоваться ими осторожно и постоянно критиковать, то они могут играть полезную роль для встряски воображения и эмоций. А затем стоит задуматься, как же всё выгядит в реальности...

2013-01-01

Диагнозы России: критикофобия с ошибкофобией и мыслефобия со словофобией

Пишу статью про необходимость преподавания критического мышления в бизнес-образовании и по ходу размышлений вышел, как мне кажется, на интересные наблюдения и выводы, которые относятся не только к бизнесу, а ко всем сферам менеджмента и власти в России и к свойствам российской культуры в целом. Речь об очень конкретных заболеваниях, излечиваемых вполне конкретными средствами, хотя сами заболевания имеют практически тотальное распространение. Далее — отрывок из статьи, которую я полностью опубликую на КОРНИ-сайте после бумажной публикации или сразу после написания окончательного текста:

Критическое мышление — это профессионализм в мышлении, в овладении которым выделено 6 уровней. Оно очень существенно отличается от того, что некоторые западные специалисты по бизнес-образованию и бизнес-консультированию называют «деловым мышлением» [4], предлагая на деле очень поверхностные и дилетантские схемы. Сам заголовок только что указанной книги содержит фразу, полностью дискредитирующую всё содержание: «Правила, позволяющие принимать безошибочные решения — сразу и по любым вопросам!» Подобных правил нет и не может быть, а такое утверждение указывает на низкий уровень мыслительных умений (но не способностей — они просто не учились умелому, т.е. критическому, мышлению) самих авторов.

Способность к критике и самокритике и признание критически низкого уровня мыслительных умений абсолютного большинства людей независимо от образования и занимаемых должностей — ядро и стержень критического мышления, чем и обусловлен выбор термина. Эти «ядерные» принципы предполагают признание фундаментального несовершенства человеческих существ и сильную зараженность последних ошибочными представлениями, иллюзиями и предрассудками. И среди человеческих предрассудков самый распространённый и одновременно самый вредоносный — чрезмерно завышенные представления о качестве своих знаний и мышления.

И как раз в российской бизнес-среде, на курсах MBA, мне пришлось несколько лет назад столкнуться с совершенно неадекватной реакцией успешных собственников и топ-менеджеров на попытку дать им попробовать, насколько их мышление отличается от критического мышления, т.е. насколько они в мышлении начинающие любители, а отнюдь не профессионалы. Группе, в которой начинался курс «Принятие решений», был дан простой тест из 30 заданий на различные аспекты анализа информации, выбора решений, логику и т. д. После предъявления ключа у части группы, включавшей самых амбициозных бизнесменов и менеджеров, половина и более ответов оказались неверными. Вместо того, чтобы задуматься и воспользоваться этим уроком для совершенствования своих интеллектуальных умений, несколько человек возмутились в самых резких выражениях авторами теста, преподавателем и «дурными американцами» и с криками покинули аудиторию. С оставшимися слушателями мы затем весьма плодотворно разбирали допущенные ошибки, которые были для них хоть и неприятными, но крайне интересными и поучительными.

Давайте поставим прямо напрашивающийся вопрос: «Можно ли надеяться на сколько-нибудь серьёзное и глубокое модернизационное и инновационное развитие бизнеса, если многие его «капитаны» боятся выявления своих ошибок и невежества как чёрт ладана?» Вопрос получается риторическим, поскольку отрицательный ответ тут единственно возможный.

«Чисто не там, где метут, а там, где не сорят». Иными словами, успешно развивается не та деятельность, агенты которой ищут новации, «безошибочно решающие все проблемы», а та, агенты которой тщательно ищут ошибки любой застарелости и старательно их избегают и ликвидируют. И этот главный секрет успеха называется «принцип Анны Карениной» [5], гениально сформулированный Л. Толстым в первом предложении одноимённого романа: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Расшифровывается этот тезис так: счастливые семьи (компании, организации, государства) не знают «позитивных» секретов успеха и счастья, а методично и трудолюбиво устраняют или обходят основные ошибки или ловушки, тогда как для несчастных семей (компаний, организаций, государств) становится началом бедствия любая незамечаемая или непризнаваемая ошибка, как любая дырка в воздушном шаре ведёт к катастрофе. В связи с этим очевидна ложность так называемого «позитивного мышления», уместного лишь в короткие перерывы постоянной работы над ошибками. Другое дело, что сама работа над ошибками, т.е. постоянное применение критического мышления для решения мало-мальски серьёзных вопросов, может быть и позитивной, и местами весёлой, что ярко проявляется, например, в разных формах сатиры и иных жанров высмеивания иллюзий, глупостей и абсурда. Да и чего, кроме громкого смеха, достоин тот, кто серьёзно верит в свою непогрешимость и готов громить любого, указывающего на ошибки?

А в России основная масса людей, управляющих государством и бизнесом, и сорят со всей силой своей глупости, и нисколько не думают подметать горы своих огрехов, а уж смеяться над собой они не только себе не позволяют, но даже беззащитным хрупким девчонкам затыкают рот всей силой полиции и суда. Но при этом, будучи по уши в ошибках и заблуждениях, давно выявленных и изученных, мнят себя всезнающими и всеумеющими и надеются волшебным образом — без критики и работы над ошибками — всех обогнать и победить. Если переосмыслить известное древнее изречение, то, когда боги хотят кого-то покарать, того они лишают критического мышления и способности к принятию критики.

Если бы я ставил диагноз российскому бизнесу и менеджменту, то прежде всего указал бы на основные фобии (страхи): критикофобия, ошибкофобия (эрратофобия), мыслефобия и словофобия. Эти четыре фобии образуют две пары тесно связанных между собой страхов. Страх критики определяется страхом увидеть и признать свои ошибки, как будто они — голова Медузы Горгоны. А страх перед сложными уровнями мышления тесно связан с фобией в отношении научной терминологии и ведёт к бегству от освоения необходимых теорий в примитивно понимаемую «практичность» и в бедный жаргон простых моделей и объяснений.

Указанные фобии имеют своим источником миф о волшебстве успеха: успешность бизнеса и карьеры рассматриваются как чудесные средства, освобождающие от ярма несовершенства, от критики и от сложной мыслительной работы (и от многих других видов работы, прежде всего от работы над собой). Поддержание этого мифа и ведёт к патологической боязни и избеганию как собственного, так и стороннего критического мышления; к истерическому отрицанию ошибок и к распространению самых примитивных языковых форм в качестве культурной нормы. Всё это звенья одной цепи — цепи, которая тянет в пропасть...