Мысли для начала... мышления

Неграмотными в 21-м веке будут не те, кто не могут читать и писать, а те, кто не смогут научаться, от(раз)учаться и перенаучаться. Элвин Тоффлер

2012-08-02

Можно ли поднять опущенный народ без всплытия всего сопутствующего дерьма : Сумеречный процесс радикализации | Семён Файбисович

Радио ЭХО Москвы :: Сумеречный процесс радикализации / Комментарии

СУМЕРЕЧНЫЙ ПРОЦЕСС РАДИКАЛИЗАЦИИ

02 августа 2012, 16:00
Ничего не могу поделать: не покидает, а все усиливается ощущение надвигающегося мрака. Ощущение, что, даже говоря и делая вроде бы нужные и правильные — пусть даже «светлые» вещи — мы, сиречь внесистемная оппозиция, объективно движемся навстречу тьме. В смысле не мы, а вся страна – а мы вместе с ней. Думается, это направление движения предопределено тем, что все, творящееся сегодня, творится в рамках процесса неуклонной радикализации настроений и действий всех сил, противостоящих нам: светской власти, церковной власти и ее подвластных, вообще «народа». Ну и в самой оппозиции — в ее не радикальном сегменте (не говоря уже о радикальном), данный процесс очевиден, пусть даже он в значительной мере носит «реактивный» характер — не суть. А суть в том, что он по определению «сумеречный». Радикальное, негативно возбужденное и озлобленное сознание неизбежно активирует «темную сторону» натуры — мы же все смотрели «Звездные войны» — и движет всех, кем овладевает, в сторону сумерек: к нарастанию чернухи, агрессии, разного рода отрицательных позывов, эмоций и энергий, сметающих всякий позитив, автоматом меняющих плюсы на минусы.

И самая пора отдать должное тому, как долго и последовательно власть, используя свои обильные зомборесурсы, задействованные с помощью толп обслуги, объективно готовила страну ровно к этому движению-скатыванию — хоть утверждала и даже, очень вероятно, искренне считала, будто радеет о «стабильности». Просто она не умеет считать — хотя бы на один ход вперед — и до последнего времени была уверена, что это умение ей ни к чему. Ведь больше никаких ходов и вообще движений делать не надо; ведь смысл стабильности в ее представлениях — как раз в отсутствии всякого движения куда бы то ни было. А чтобы такая диспозиция — мы воруем, а вы занимайтесь чем хотите, только не вылезайте — устраивала «электорат», его надобно слегка подкормить, внятно пугнуть и максимально оболванить. Отчасти Путин взял за идеал жизнь СССР в пору своей молодости (типовой случай «переноса» для людей, лишенных способностей рефлектировать) — а именно брежневский застой, когда страна жила отдельно от власти, а та лишь формально и халтурно имитировала прямые и обратные связи с «народом». В общем, Путин стремился воссоздать в России атмосферу советского безвременья.

Помните анекдот, в котором дедушка Брежнев, во внеанекдотической реальности совершенно дряхлый и недееспособный, спрашивает своего внука: «Кем, миленький, ты хочешь стать, когда вырастешь?» Тот отвечает: «Генсеком. Ну что ты, дорогой — урезонивает его дедушка, поглаживая по головке, — Генсек у нас уже есть!» И президент думал примерно так же: товарищ  Брежнев же был навсегда — а я чем хуже?! Я лучше: моложе и с ботоксом никаких проблем. Ну и с выборами, как у него, не будет. Неудивительно, что требование перемен и его ухода, как гром среди ясного неба прозвучавшее после декабрьского выборного мухлежа, помимо прочего, разрушило чары, которыми он, помимо себя самого, очаровал и всю страну — во всяком случае так ему казалось. А тут его р-раз — и опускают на землю. Да просто опускают — опять же в его представлениях, в которых у него отнимают сладкую сказку о покорной и любящей России, которую он почитал явью — вот он и взбесился, вот и бросился обращать неприемлемую отныне дискомфортную явь, в другую — только теперь жестокую — сказку. Жестокую —  поскольку не для себя уже, а для нас: вот и полезла обильно на свет божий сказочная нечисть. И так — упершись насмерть и поперши на нас как на врагов, Путин как раз и дал старт активному процессу всякого рода радикализации, активно при этом используя зомбонаработки всех лет своего правления. И еще более ранние, суть которых всех одна — тотальная «игра на понижение». При коммунистах хоть в какой-то — пусть уродливо претворенной на свой бесчеловечный лад — форме все же существовала идея внедрять в массовое сознание абстрактно гуманистические идеалы и цели вроде освобождения человечества, достижения на земле царства всеобщего счастья  и т.п. душевные прелести. Плюс интеллигентская затея просвещать «народ», прививать ему те-се «высокие», «правильные» представления. А как начался рынок, по нарастающей пошло «подмахивание» народу и политиками, и интеллигенцией — и чем дальше, тем откровенней и размашистей фигачил этот маховик.

 Политическое поле, благодаря большому артисту Жириновскому, быстро залил безбрежный популизм всех партий (кроме гайдаровского СПС) — и чем дальше, тем сильней заливал. В большей части СМИ, в особенности  электронных — и чем дальше, тем в большей — во главу угла встали «рейтинги» сиречь все то же желание любой ценой понравиться как можно большему количеству как можно менее мыслящих и культурно ангажированных людей. Уместно тут вспомнить и «культурный популизм». Например, в исполнении Лужкова, застроившего Москву на самый дурной вкус, какой только можно себе вообразить. И что это был просто-напросто его вкус не умаляет значение его вклада: характер столичной застройки дал пример для подражания провинции, а среда обитания человека активнейшим образом участвует в формировании его личности — утверждаю это в том числе и как архитектор, пусть и в далеком прошлом. Упомянем и разливанную кичуху, залившую буквально все.

Да еще вульгарно воспринятый здесь агрессивный извод постмодерна спровоцировал существенную морально-этическую деградацию «продвинутой» части социума — как политических элит, так и культурных, — что, в свою очередь, дало дополнительные импульсы игре на понижение. А тут еще, отчасти связанный с упомянутыми эрозивными процессами, случился полный каюк «традиционной» здешней культуре — в тех то есть формах и смыслах, в которых она до того существовала, развивалась, осознавала и репрезентировала себя. Речь об исчезновении — эдаком испарении «духовности» — ее вечно краеугольного камня, а на ее месте такое развиднелось! Реальным содержанием того, что раньше было или казалось духовностью,  на поверку оказался — и таких поверок не счесть –—разливанный цинизм в обнимку с непробиваемым ханжеством, зашкаливающим самодовольством и бесстыжей алчностью. Да просто бесстыдством: взять хоть Никиту Михалкова — эталонного носителя и провозвестника новомодной «духовности».

Что ж удивляться, тому, к чему уже привели эти разнообразные, но однонаправленные усилия и эволюции? Тому, к примеру, что уже давно в любом ток-шоу интерактивная поддержка любого фашизоида либо оголтелого коммуниста — либо не «либо» — уверенно, как правило в разы превосходит поддержку любого участника хоть с толикой либеральности в мыслях или хотя бы доброты в сердце. И чем комми (фаши) злей, нахрапистей, невоспитанней, лживей, тем выше эта поддержка. И со временем она неуклонно растет — и у все растущей группы поддержки всякой мрази естественно формируется все нарастающее чувство «духовного господства» и количественного превосходства над недрянью — того ощущения, что они и есть хозяева этой (нашей) жизни. Кстати, достойный вклад в «игру на понижение» вносят и реалити-шоу типа Собчаковских детищ — в выработку хамоватых и быдловатых стереотипов поведения, навязываемых в данном случае молодежи в качестве «модных».

И ничего удивительного или неожиданного тут нет, поскольку логика самого процесса «провокаций зла» всеми возможными способами проста и неукоснительна: настойчивая апелляция к неразвитости блокирует развитие, обращение к низкому в людях пробуждает его в них, поднимает на поверхность и активизирует, энтузиастическое подыгрывание невменяемости множит число зомбированных и крепит их веру, что правда за ними сиречь они всегда и везде в своем праве. Вот вонючая жижа душевных нечистот, нравственного уродства и прочих прелестей такого рода и расползается неуклонно, заполняя все больше пространства жизни. Что и подтверждают последние статистические данные Левада-центра, согласно которым все мракобесное думское законотворчество, все кровожадные поползновения светской и религиозной власти в отношении Пусь пользуются стабильной поддержкой твердого большинства «народа». И лично у меня нет причин сомневаться, что чем наглей, противозаконней и бесцеремонней будет дальнейший наезд властей на думающую и чувствующую часть общества —чем, иначе говоря, радикальней он будет, тем более будет нарастать эта поддержка.

Казалось бы ХХ век наглядно показал, как легко возбуждать темные, низменные силы даже самых цивилизованных наций, — используя как раз игру на понижение в сочетании с эскалацией радикальных настроений, — какими это чревато последствиями и как тяжело потом выводить их из состояния кровожадной оголтелости; вроде бы научил тех, кто в состоянии учиться, сколь осторожными надо быть со всяким поощрением исконно-посконных дремуче-гремучих инстинктов народов. Но наш президент и патриарх РПЦ очевидно глухи к этим урокам — вот и наступают сладострастно и победоносно на те же грабли. Причем занимаются этим не только трезво руководствуясь корыстными интересами, включая сохранение власти любой ценой, но и поддавшись — в повисшем в атмосфере страны угаре — ровно тем плебейским, низменным инстинктам, что сами же усиленно возбуждают у послушных «масс».

Помимо сознательных усилий верхов по воздействию на низы работает еще и сила «дурного примера», что, как известно, заразителен: полное отсутствие у власти какого-либо «наполнения», каких-либо реальных идей, ценностей и принципов, стимулирующих ее в том числе хоть как-то дисциплинировать и вразумлять массы,  само по себе опасно для этих масс. Особенно когда вместо тут вакуума — зримо явленное тотальное бесстыдство, все тот же цинизм и откровенно поощряемый разгул «душевной чернухи». В силу патерналистского устройства здешнего социума, такой месседж — он же взрывоопасный коктейль — легко считывается (в смысле «делай как я») и с удовольствием заглатывается. Ну не говоря уже, что последние шустрые шалости нелегитимной думы вконец разорили конституцию и дали бессмертные образцы неуважения к закону, с каковым уважением у нас и так беда.

Я все к тому, что, полагая, будто инертные пока широкие народные массы можно расшевелить «в лучшем смысле» и поднять на правое дело, мы, очень вероятно, обманываем себя. Вся предыдущая сознательная и бессознательная активность власти, ее сознательных пособников и бессознательных попутчиков, мощная артподготовка последнего полугодия плюс новейший тренд ускоренной радикализации общественных настроений и отношений посредством неправового законотворчества привели к тому, что слишком возможно, начав шевелить, расшевелить самое низменное в этих массах: только слепую агрессию и античеловечные позывы озверевшей толпы, каковое античеловечное озверение, скорее всего, окажется направленным на нас — в данном случае имею в виду либеральную часть протестного спектра. Ну а если вдруг чудом случится смена власти без большой крови, и эта власть окажется хоть сколько-то гуманной и радеющей за народ, скорейшая вправка ему мозгов должна стать ее приоритетной задачей. Иначе никак. Беда иначе.

О когнитивном терроризме и судебно-государственном перформансе: Pussy Riot Day | Colta.ru

Pussy Riot Day. Зеркальное действие | Colta.ru

О когнитивном терроризме и судебно-государственном перформансе: Pussy Riot Day

© Colta.ru
Игорь Гулин
1 августа 2012 Общество Комментарии (7)
Pussy Riot Day. Зеркальное действие

ИГОРЬ ГУЛИН пытается понять, что же именно происходит сейчас в Хамовническом суде

Я заранее оговорюсь: я — совсем не политический журналист. Я пишу об искусстве, иногда о взаимных вторжениях искусства и политики друг в друга. История группы Pussy Riot, конечно, — самое важное, что произошло недавно в этой пограничной сфере. Казалось бы, начало суда над художницами должно окончательно перевести историю в политическую плоскость.

Этого не происходит. Любые политические вопросы — в первую очередь о том, произносилась ли в ХХС фамилия президента, — снимаются. Политика присутствует в самом тексте процесса лишь в форме умолчания, изредка — проговорки. Разговор ведется об эстетичности и нравственности поступка художниц.

«Текст процесса» здесь — не просто образ. Второй день оппозиционный интернет беспрестанно обновляет онлайн-репортаж о суде «Новой газеты», твиттер группы «Война» и еще несколько трансляций. Запретив видео- и фотосъемку происходящего, но до поры оставив в небрежении телефоны с выходом в интернет, судья полностью превратила для внешнего мира процесс — в текст, в череду реплик в драме. Ощущение огромной, пугающей литературной потенции этого текста возникает мгновенно (суд для драматургии — само собой, первичный сюжет).

Есть известное высказывание Беньямина о том, что левая культура отличается политизацией искусства, а фашистская — эстетизацией политики. Эта идея немного замучена левыми критиками, но может работать в довольно неожиданных ракурсах. Процесс «Пусси Райот» воспринимается как зеркальное действие, долгожданный ответ со стороны власти на панк-молебен, акцию, представляющую собой предельно политизированное искусство. Ответом этим оказывается не то что эстетизация самого суда — например, в форме величественной праведной расправы над врагами народа. Политика, как я уже говорил, из текста процесса настойчиво вытесняется. Этим ответом оказывается в большой степени подмена политических нюансов эстетическими.

Вот несколько моментов (все из трансляции «Войны»).

Свечница: «Меня поразило то, с какой динамикой рвались монтажные куски в ролике, это оскорбительно».

Судья: «Крестились ли они так, как крестятся все граждане?» Алтарник-2: «Нет, это выглядело как пародийное богохульство».

Прокурор: «Действия в храме выражали презрение к православным обычаям и традициям?» Охранник: «Конечно. Ведь была пародия, ирония и имитация».

Таким образом, спор об эстетической природе молебна полностью заменяет разговор о природе политической, пародия превращается в юридический термин. Неконвенциональность одежды, громкость действий — а не оппозиционность, даже оскорбительность как бы несуществующего текста (почти все потерпевшие утверждают, что не успели расслышать, о чем там речь) — становятся основанием для утверждения преступного характера акции.

Конечно, эффект, последствия молебна — далеко не только в оскорбленном чувстве прекрасного. Но само действие как бы лишено в трактовке обвинения наполнения, помимо собственно оскорбительной интенции. В целом это суммируется формулой «бесовские дрыганья».

Если говорить о самом эффекте, то он, конечно, в первую очередь не эстетический. Все опрошенные за прошедшие два дня потерпевшие и свидетели до сих пор не могут оправиться от шока, получили глубокие раны и «моральные ущемления», потеряли сон, свечница несколько дней «не могла нормально считать деньги», а охранник ХХС «заходя в храм, теперь благодати не чувствует». И так далее.

Это — не самая страшная, но, может быть, самая тяжелоосознаваемая черта этих диалогов. Сила здесь позиционирует себя как слабость, насилие — как безвинное страдание. Не то что это механизм новый и неведомый, но редко его можно увидеть в такой кристальной чистоте.

Кем бы мы ни считали представителей стороны обвинения — мелкими эманациями демонической воли президента Путина, сторонниками консервативного, охранительного варианта православия или чем-то средним между этими двумя вариантами, их противники — это три девушки, которых несколько месяцев держат в тюрьме, а сейчас мучают почти полным лишением еды и сна. Этих трех девушек, возможно, посадят по той причине, что из-за них несколько человек испытали душевный дискомфорт, столкнулись на работе с непредвиденными трудностями.

Это важно отметить — несмотря на то, что сюжетом процесса является кощунство, преступлением предстает не само «осквернение святыни», а тот эффект, который акция оказала на присутствующих. То есть речь об уроне людям, а не Богу. Я говорю исключительно о формальной стороне, о логике речей. Но она, на мой взгляд, очень важна.

В каком-то смысле этот суд — это «их» контрперформанс в ответ на «наш» перформанс.

Дело в том, что этот процесс — то, как он сам представляет себя (то есть не учитывая все вытесняемые смыслы и подтексты), — является пародией на сверхтолерантное общество, с повышенной внимательностью относящееся к интересам и ценностям отдельных людей. Он представляет картину общества, в котором людей сажают за то, что они испортили другим людям настроение.

И, кажется, именно в этом новизна процесса Pussy Riot (хотя отчасти на том же строилось и дело Ерофеева и Самодурова). Полем этой маскарадной подмены, обмена ролями между насильником и жертвой становятся не абстрактные большие ценности, патриотизм или что-нибудь в этом роде, а право на частное — на защиту частных жизни и убеждений (свечница: «Произошло осквернение моего выбора по жизненному пути»).

Поэт и филолог Михаил Гронас придумал называть то, чем занималась группа «Война» (и соответственно Pussy Riot, которых тогда еще не было), «когнитивным терроризмом» (термин Гронаса упоминается здесь). Это — совсем не критика. Искусство, не ставящее под вопрос те или иные явления, а разрушающее привычные шаблоны восприятия — политического, эстетического, духовного.

В каком-то смысле можно сказать, что карнавальная инверсия гуманизма, которая происходит на суде, — это такой же когнитивный терроризм. Или даже точнее — ответный «когнитивный террор» государства. Группа Pussy Riot вторгается на территорию политической риторики и официальной церкви и утверждает там свою политику и свою воинствующую молитву — полностью разрушающие представления ее обитателей о возможном. Государство в лице (лицах) Хамовнического суда врывается на нашу территорию права на частное, на убеждения и утверждает там свою воинствующую толерантность. В каком-то смысле этот суд — это «их» контрперформанс в ответ на «наш» перформанс Pussy Riot, в результате которого наши представления о морали и обществе раздробляются, наши привычные модели реагирования и возмущения кажутся неуместными, неприменимыми. Pussy Riot вывернули наизнанку их мир. Они — грубыми, но последовательными методами — пытаются не только отомстить художницам, но и вывернуть наш.