Мысли для начала... мышления

Неграмотными в 21-м веке будут не те, кто не могут читать и писать, а те, кто не смогут научаться, от(раз)учаться и перенаучаться. Элвин Тоффлер

2012-11-22

Анти-грабли — 0003: Погром евреев и успешных как «душа» России, или 130-летняя эволюция погрома в России

Прочитал сегодня на «Эхе» пост Юрия Магаршака «В России было две эмиграции от погромов: сначала еврейская, потом русская». Нисколько не сомневаюсь, что в школьных и вузовских российских учебниках истории таких текстов нет. Ю. Магаршак в комментариях написал:
Мне кажется для оздоровление нации было бы правильно, чтобы поставили ещё два памятника: жертвам еврейских погромов в царской России (например на Красной площади, перед памятником Василию Блаженному) и жертвам большевистских погромов (скажем, у Мавзолея).
 Я бы предложил — вместо Мавзолея. Но у власти — идейные наследники, а может, и генетические потомки описанных двух волн погромщиков. И они усиленно взращивают ту толпу, что вынуждена будет громить именно их — больше не у кого теперь поживиться.

Теперь сам пост Ю. Магаршака:

В РОССИИ БЫЛО ДВЕ ЭМИГРАЦИИ ОТ ПОГРОМОВ: СНАЧАЛА ЕВРЕЙСКАЯ, ПОТОМ РУССКАЯ

22 ноября 2012, 14:21

убитым в продолжающемся 130 лет Большом Погроме России посвящается

Погромы в России, начавшиеся как погромы еврейские, были преобразованы большевиками в погром русской интеллигенции и дворянства. Потом в погром русского крестьянства. Потом в Погром всего народа. Потом в погром тех, кто мыслит. В перестройку погром перекинулся на бизнесменов. После распада СССР на всех, кто слаб. Не утихая, а только меняя объект.

Первая многомиллионная эмиграция из Российской Империи началась в 1882 году, сразу после вошествия на престол Александра Третьего. Это была еврейская эмиграция от погромов, устраиваемых Властью с одобрения, или как минимум при попустительстве церкви. Суть погромной политики государства состояла в том, что “православным патриотам России”, желавшим “побить жидков” разрешалось (не поодиночке а коллективно: единственное ограничение) безнаказанно грабить и убивать. Не всех подданных Государя – только евреев: такая им была “привилегия”. Можно было забрать чужое имущество, разрушить дом, ограбить, изнасиловать, лишить жизни любым, в том числе и сколь угодно садистским способом (никаких ограничений, как скажем, в испанскую инквизицию, в которой сжигали потому что “пролития крови быть не должно”: на погроме Высочайше по умолчанию разрешалось стать зверем. И не просто зверем а каким угодно зверьём) – и при этом быть твердо уверенным, что за избиения, изнасилования, грабежи и убийства не воспоследует наказания. Потому что убийства, избиения, изнасилования и грабежи евреев в России Александра Третьего, а затем и сына его Николая, преступлениями не считались – если совершались “народом”.

“Мне кажется – я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот: "Бей жидов, спасай Россию!"
насилует лабазник мать мою”

написал Евтушенко в своем переведенном на множество языков стихотворении Бабий Яр. И написал правду. Точнее – малую толику правды – настолько, насколько убийства, ограбления и избиения сотен тысяч людей, происходившие по всей стране, можно уместить в несколько строк.

Еврейские погромы, с дозволенными убийствами, ограблениями и изнасилованиями начались в районах еврейского проживания (черты оседлости и вне её) сразу после вошествия на престол Императора Александра Третьего и вскоре приняли широкий размах. “Антиеврейские погромы, омрачившие эпоху, рассматривались царём как проявление народной поддержки режима” (проф. Джон Клиер, Англия).

Со смертью миротворца и антисемита Александра Третьего (фигуры неоднозначной), дрожащего от страха перед террористами в Гатчине и в то же самое время устраивавшего террор против мирного безоружного населения в стране, которая ему безоговорочно подчинялась, еврейские погромы не прекратились а продолжались, словно и не заметив смены монарха. С особой, невиданной ранее силой вспыхнув на следующий же день после обнародования манифеста 17 октября 1905 года, вводящего вместо абсолютистской монархии с ничем не ограниченной властью Самодержавного Государя монархию конституционную, в которой народу была даровано право избирать Думу. Хотя взирая из 21 века “народная” антисемитская логика неясна даже при всем старанье ее понять: почему, если стране дарована демократия, надо евреев бить а не радоваться обретенным свободам?! Вот уж воистину, другой такой страны, чтоб, получив конституцию, громить а не ликовать, даже и представить нельзя при самом дерзновенном воображении.

Между тем Россия (которую умом понять невозможно а если кажется, что понимаешь, то ошибаешься – закон Тютчева если сформулировать прозой), обретя конституцию, не взликовала а помрачнела. Вот так прямо: проснулась наутро, выпила, расправила кулаки и сказала: пора! Только в одном октябре месяце (то есть за тринадцать оставшихся дней) произошло более 600 погромов в более чем ста местечках и городах. Цифра настолько большая, что случайное совпаденье с погромами момента обретенья Россией Свободы, то есть, казалось б, величайшего праздника (о котором Пушкин, мечтая и грезя, писал: “Товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья”) абсолютно исключено. Как солнышко Первого Свободного Утра встало над Российской Империей, как только заря-матушка занялась, так и пошли. Не радоваться и не отмечать праздник, которого целое тысячелетие ждали – громить евреев!

Еврейские погромы прекратились по всей необъятной стране разом с приходом Столыпина. Что само по себе однозначно доказывает что стихийными они не были. И в такой стране, как Россия Романовых, в которой армия и полиция контролировали любые коллективные действия, непоощряемыми правительством быть не могли.

За четверть века погромов в России Александра Третьего и сына его Николая было убито, изнасиловано, избито и искалечено не менее ста тысяч евреев – в разы больше, чем во всем мире во всех террористических актах за последние пятьдесят лет. Спасаясь от погромов, в Первую Волну Эмиграции из Российской Империи уехало в Европу и США более двух миллионов евреев.

Такова – если ну совсем вкратце – история Первой Российской Эмиграции от погромов. Но не последней. Потому что вскоре за первой последовала вторая эмиграция от погромов. На этот раз русская. Эмиграция от большевистских погромов. В которых русские громили русских. Точнее, образованных русских. Русскую интеллигенцию. Русское дворянство. Русское офицерство. А также – с особенной яростью – священников и Православную Церковь.

Вторая многомиллионная эмиграция из Российской Империи от погромов началась сразу после прихода к власти большевиков. Которые провозгласили погром (переименовав в “красный террор” и “уничтожение паразитических классов”) официальной идеологией победившего строя. Согласно “марксистко-ленинской” политике “Самого Прогрессивного и Свободного Государства на всей Земле”, образованных русских людей (интеллигенцию, офицерство, купечество, промышленников, дворян, священнослужителей) разрешалось – и даже предписывалось – безнаказанно грабить и убивать. Можно было присвоить чужое, лишить жизни, изнасиловать любым сколь угодно садистским и извращенным способом, какой душа душенька погромщика (комиссара, матроса, чекиста, человека с ружьём, товарища большевика, “попутчика Революции” и просто “НАШЕГО” человека) пожелает – и при этом быть уверенным, что за убийство, изнасилование и грабеж образованных русских людей “пролетариями” (а на самом деле люмпенами и бандитами) не воспоследует наказания.

Чудовищные зверства, совершавшиеся под руководством большевиков в Советской России по отношению к русской интеллигенции, русскому офицерству, русским промышленникам и купцам, русским дворянам и аристократам сопоставимы только со зверствами, совершавшимися во время еврейских погромов в царской России. Чтобы не ужасать без нужды и без того нервное население, напомним скажем, как пленные и совсем ещё юные офицеры русской армии, сопротивлявшиеся большевизму, были раздеты догола, их половые члены отрезаны и вставлены в рты, после чего в таком нечеловеческом виде, который заурядное садистское воображение не представит, все до единого юноши – цвет русского народа, его надежда и будущее - были зверски убиты. А также о “Дне Мирного Восстания” в Одессе, во время которого можно было прийти в любой дом и взять чего хочешь. А если кто-то сопротивлялся или же не понравился по какой-либо прочей причине, убить. Приблизительно то же происходило в декабре 1917ого в Петрограде (где “буржуазию” могли выкинуть из окна вместе с мебелью) и других городах. Этими немногими фактами из сотен тысяч подобных им для краткости ограничимся.

Однако для того, чтоб безоружное население грабить и убивать, нужны были исполнители, быдло без-совести-без-стыда, которых в христианском народе были бы невозможно найти в заметном количестве. Но они сыскались во множестве по первому зову, потому что многосоттысячная армия штурмовиков, привыкшая грабить, насиловать и убивать мирных и безоружных, в России была. Созданная Александром Третьим армия “патриотов”-погромщиков. Привыкших к тому, к чему их “десять лет спустя” после того, как оставил без дела Столыпин, призвал Ленин: к безнаказанному убийству, насилию и грабежу. Люмпен, садит и бандит являлся авангардом Революции Быдла а вовсе не трудолюбивый крестьянин и не рабочий-мастеровой. Ленин – в сравненье с последними отцом и сыном Романовыми – всего лишь указал другого врага: разрешил безнаказанно убивать не героев рассказов и повестей Шолом Алейхема, а героев рассказов Чехова и романов Толстого. И вся разница!

Так – по призыву партии большевиков русские (точнее русское быдло, а не совестливые, образованные, нравственные русские люди, которых в России было в тысячу крат больше, чем негодяев) стали громить русских. Тем легче, что нелюбовь к образованным слоям общества цари и Православная Церковь (“не нужна нам еллинская учёность”) внушали из поколения в поколение. Даже идеологию менять не пришлось! Только объект, который безнаказанно насиловать, грабить и убивать разрешили.

В гражданскую войну на еврейских погромах (которые осуществлялись и белыми, и красными, и зелеными, и махновцами, и анархистами – всеми, воевавшими между собой но в этом, чуть ли ни в одном этом сходившимся) было убито не менее двухсот тысяч мужчин, женщин, детей. А на русских погромах (которые хитрые большевики погромами не называли чтоб ассоциация не возникла) еще больше, возможно в несколько раз – с той только разницей, что на русских погромах убивали и истязали по классовому а не национальному признаку. В результате из Большевистской России в 1918-1924 годах в Европу уехало (по разным оценкам) от полутора до трех миллионов человек. И это была вторая эмиграция от погромов. Эмиграция цвета российской культуры и интеллекта. Русская эмиграция из России.

Александр Третий посадил русский народ, как на героин, на иглу безнаказанного погрома. Который коммунисты всего лишь немножечко изменили-подправили, сменив объект с иудея на образованного и независимо мыслящего славянина. И который вот уже сто тридцать лет, принимая все новые и новые формы, то затухая то разгораясь, продолжается.

В любой стране мира есть определенный процент людей, которые ждут-недождуться чтоб им дозволили быть животными. А о часах, когда им в реальности приходилось грабить, насиловать и убивать, вспоминают как о вспышках наивысшего счастья. Там и тогда, где становиться животным (грабить, насиловать, убивать), грозит тюремным заключением или смертью, такие садисты, маньяки, бандиты в массе своей остаются бандитами только внутри себя. Максимум на интернете то есть виртуально и с псевдонимами – яко технологии 21ого века теперь позволяют. Однако как только появляется возможность безнаказанно проявить свои животные качества в Вселенной трех измерений и одного времени, они немедленно превращаются из сапиенсов в зверей. Так было в Гитлеровской Германии и в завоеванных нацистами странах, таких казалось бы разных как Франция, Польша, Украина, Россия, Румыния: от палачей в концлагерях и расстрельных командах отбоя не было. Так было в сталинском НКВД ГПУевиче и ГПУ ВЧКевиче, а также в предке всех Террорастов Страны Советов ЧК (у которого, как у Адама, нет отчества, бо был Самим богом “диктатуры пролетариата” Ульяновым-Лениным создан). Но в 19 веке в единственной из европейских стран (граница Европы – напоминаю – с Татищева проведена по Уралу) разрешение быть животным, насиловать, грабить и убивать безнаказанно дал Александр III. Только по отношению к евреям. И только когда есть Высочайший Кивок. Но это, казалось бы локальное и мозаично эпизодическое мероприятие (если смотреть на карту России в пространстве-времени), создало другую Империю. В которой сотни тысяч если не миллионы потенциальных садистов, убийц и маньяков ждали, когда ж и им будет дано разрешение вволю потешиться-посадисничать, пограбить-поубивать. Однако на большей части России безнаказанно убивать. грабить и насиловать было нельзя потому что евреев там не было: черта оседлости, понимаете. Поэтому для сотен тысяч потенциального человекозверья мечта посадисничать, понасильничать и пограбить оставалась затаённой мечтой. Пока не пришёл Ленин и не разрешил делать все, что захочется, с теми, кто есть в каждом городе и даже в каждой деревне: с образованными людьми. И эти сотни тысяч мерзавцев, в мгновение ока превратившись в животных, явясь в полной готовности грабить, насиловать и убивать по первому зову большевиков. И разгулялись! Ох, разгулялись!!!!!!

Такого, как при большевиках в отношении образованных русских а при Александре III к евреям не было даже в Испании при Торквемаде: пытала и сжигала “святая” Инквизиция, народу лишь, как в римских цирках на зрелище, дозволялось только смотреть. В России же 1881-1921 грабил, насильничал и убивал “народ” - с позволения Императора или Председателя Совнаркома. Что оставаться “святым” и соответственно “самым передовым в мире” не мешало а помогало.

Александр Третий, создавший в России класс погромщиков, был предтечей революции Ленина против царизма (а также и гитлеровских штурмовиков). Не создай “царь-миротворец” армию кровавого быдла, революция Ленина скорее всего бы не удалась поскольку ударной силы и традиции убивать мирных безоружных людей массами не было в Российской Империи. Не таков был русский народ, пока его на погромы, как на наркотик и водку, не посадили. Ну а отучить от пристрастия к безнаказанному насилию и убийству имеющих к этому склонность так же трудно, как отучить от алкоголизма или зависимости от иглы.

На этом можно было бы поставить точку. Однако, поскольку погром в России, пережив три изменения строя, вот уже сто тридцать лет здравствует и даздравствует переходя из одних форм в другие, для хотя бы маломальского осмысления сущего представляется необходимым добавить несколько слов. Ни погромщики при царях-батюшках, ни их покровители&покрыватели во всех “эшелонах” царской Власти думать не думали, что то, что они совершают по отношенью к евреям, бумерангом ударит по ним самим. Самым что ни на есть русским из русских! Наивная убежденность. Зверства, которые обрушивают на евреев, оборачиваются против тех, кто преследовал их – как бумеранг. Испанцы сжигали евреев на аутодафе при Фердинанде и Изабелле – но триста лет спустя, во времена Наполеона и Гойи (см. Капричос) когда иудеев в Испании после изгнания аж с 1492 года не было ни единого, продолжали гореть костры, на которых сжигали: не евреев, а испанцы испанцев! Гитлер согнал евреев в гетто, возведя вокруг них стены с колючей проволокой – но не прошло и дюжины лет с уничтоженья еврейских гетто Союзниками как стеной и колючей проволокой оказалась разделена вся Германия, с образованием колоссального немецкого гетто, отделенного от свободного мира стеной под названием ГДР. Погромщики из лабазников и купцов, “кулаков” и “простого люда” думать не думали, что их, русских из русских и “патриотов из патриотов” будут расстреливать в подвалах ЧК и раскулачивать на Большом Большевистском Погроме так же, как они сами”громили жидков”. Наказания Венгрии и Чехословакии, психушки КГБ для (инако)мыслящих, ссылка академика Сахарова, убийство Магницкого, прессование в тюрьмах и дедовщина в армии – внучатые племянники и потомки погромной политики Александра Третьего, А потом Ленина с Сталиным. А потом Брежнева, Андропова и Черненко. Политика безнаказанного убийства и издевательств над беззащитными и безоружными, за которые не воспоследует наказания, начало которой в форме разрешенных государством еврейских погромов положил Александр Третий а Ленин всего лишь немножечко изменил, ну а Иосиф Сталин довел до логического совершенства не умирает. Как джин, выпущенный из бутылки.

Такая вот 130-летняя эволюция погрома в России. От государя-императора Александра Третьего до Наших Счастливых Дней. Большой погром, начавшийся как еврейские погромы, был преобразован большевиками в погром русской интеллигенции и русского дворянства, потом в погром русского крестьянства, потом в Большой Погром всех, потом в погром тех, кто мыслит, с падением СССР в погром всех кто созидает и живет не воруя. Как волны прибоя, волны погрома России, первой волной которого был еврейский погром, то усиливается, то затихает. Но ни на минуту не исчезнет.

Борис СТРУГАЦКИЙ: Самая опасная наша болезнь — нежелание свободы. Страх свободы. Свободофобия - Общество - Новая Газета

Борис СТРУГАЦКИЙ: Самая опасная наша болезнь — нежелание свободы. Страх свободы. Свободофобия - Общество - Новая Газета

2012-11-18

Социоинженерия как умное дело — 0001: «Теперь мы существуем в пространстве интерпретаций. Опасно, если они ложные, а мы этого не замечаем».

Начинаю ещё одну рубрику — что такое социальная инженерия как умное деланье (не в идиотском, конечно же, айтишном смысле воровства и взлома с помощью человеческих слабостей). Я понимаю социоинженерию в попперовском смысле, хорошо прописанном в работе «Открытое общество и его враги»: как целенаправленную проектную деятельность по лекалам инженерии технической, но применительно к социальным задачам и проблемам.

Хорошая инженерия предполагает своей основой хорошо разработанную научную основу: наука фактически является инженерией знаний. В социальных и гуманитарных науках, в психологии, особенно в практической психологии и психотерапии, и научная, и тем более инженерная составляющие чрезвычайно слабы по сравнению с естественнонаучными отраслями. Моя гипотеза состоит в том, что в таком разрыве виноваты отнюдь не разные объекты исследований, а социокультурные и чисто человеческие факторы (лень, в частности). На первых местах среди барьеров для развития научной пошаговой социальной инженерии стоят, конечно же, незаинтересованность власти и отсутствие финансовой и иной материальной поддержки. Следующим препятствием выступает косность мышления и традиций соответствующих научных цехов, которую не взрывает ни конкуренция со стороны инженерного подхода в силу его неразвитости в замшелой социогуманитарной богадельне, ни социальный заказ — в силу отсутствия заказчиков на современную социоинженерию.

В России ситуация усугубляется менталитетом разгильдяйства и презрения к «бездуховно-организованным» и «скованным правилами» западным культурам и тотальным загублением уже и технической инженерии.

Непосредственным поводом начать эту рубрику послужило интервью социолога Даниила Дондурея, главного редактора журнала «Искусство кино», с интригующим заголовком «Культура — это секретная служба». Я приведу не весь текст, а с небольшими исключениями, чтобы подчеркнуть важные для меня темы, которые так или иначе подразумевают социоинженерные сюжеты и задачи (некоторые фразы принадлежат интервьюеру и выделены курсивом, самое важное я выделил жирным шрифтом):
— Но я-то говорил не о политике, а о главном производстве в стране — создании смыслов, представлений миллионов о жизни. Нет ничего более значимого при переходе к информационному постиндустриальному обществу — никакие нефтянка или финансовый рынок с этим не сравнятся.

— Основной завод по изготовлению представлений — телевидение…

— Даже не завод, а тотальный по воздействию, трехсотрукий (столько у нас каналов) виртуальный холдинг. Чего тут только нет: например, защита власти юмором, а значит, послушанием, не менее эффективна, чем контроль за «повесткой дня». Тут много хитростей. Но они на периферии осознания, эта проблематика табуирована. Мы отказываемся обсуждать мировоззрение, психологическую атмосферу, национальную ментальность, состояние моральных норм, теневую идеологию. Все, что работает на то, чтобы граждане России имели превратные представления о действительности.
— Зачем и кому это нужно? Чтобы в политическом смысле удобнее было управлять?

— Цель этого холдинга, как и школы, других институтов программирования, — не политика, а передача во времени культурных матриц. Чтобы в XXI веке непременно сохранились правила существования, зарекомендовавшие себя с XVI-го. И отношения с государем, и неуважение к элитам, обязательное недоверие, сотни видов страхов. Телехолдинг работает на то, чтобы «правила игры» воспроизводились в головах и тогда, когда у 85% населения России будут компьютеры Mac.

Отношения с властью — малая часть Системы российской жизни. Она проектируется не столько законами или репрессиями, сколько самим типом мышления, внутренним разрешением, к примеру, привести в эфир изнасилованную тринадцатилетнюю девочку с ее родителями и спрашивать на глазах 20 миллионов зрителей, как ей живется. Это делают те же самые люди, которые по ночам будут ставить в эфир нравоучительные американские фильмы.

Мы ведь не наблюдали национального испуга от того, что 40% тяжких преступлений в России совершаются в семье, там погибают в год до 10 тысяч женщин, 1700 детей убивают собственные родители, каждый третий брак распадается сегодня из-за взаимных измен. Нас учат не замечать насилие, думать о себе. Главное — мое тело, мое удовольствие, мой секс, моя еда, мои деньги… Здесь корни — в ценностных болезнях, к которым мы все давно притерпелись.

Меня огорчает отчужденность интеллектуального класса от этих драм. Будто они вообще не считываются. (!!!!!)

— Но власть готова «решать» эти проблемы методами программ какого-нибудь патриотического воспитания. Понятно, что на самом деле они ни на что не влияют. А только усугубляют проблемы ввиду чрезвычайной степени лицемерия, зашитого в эти программы. Как их не решает и Церковь, которая сама нравственно небезупречна.

— Согласен. Об одном из неисчезающих качеств этой культурной платформы высказался еще в 1839 году один наблюдательный человек, не знавший, кстати, русского языка, — маркиз де Кюстин: «Россия — страна фасадов». Он имел в виду даже не фальшаки и симулякры, а всепроникающие «превратности». Повсеместную непрозрачность.

— Мне кажется, что даже внешние табу не спасают, они не трансформируются во внутренние моральные императивы, из них рождается только двойное сознание.

— Да, двойное сознание как язык культуры — уникальный секретный код российской Системы жизни. Именно оно автоматически переносится из эпохи в эпоху. О нем можно говорить и в позитивном ключе — как об источнике невероятной креативности россиян. Любой наш пятилетний мальчик, в отличие от среднестатистического американца, знает, что думать можно одно, говорить другое, делать третье, подразумевать двадцать пятое. Американец и думать, и говорить, и делать будет одно и то же.

Гениальные технологии лукавства, воровства — это все отсюда же. Заповедная и парадоксальная наша общественная механика. О ней до сих пор говорят только Гоголь и Салтыков-Щедрин. Мы же достаем привычные отмычки — авторитаризм, нечестные выборы. Простые ответы на сверхсложные вопросы. Как только человек начинает критиковать собственное сословие, он сразу вычеркивается из списка соратников. Всенародно обсуждать, можно ли рожать от собственного отца, разрешается, а мировоззренческие барьеры или природу неуважения к человеку — никогда.

Тот же модератор всех процессов, Владимир Путин, не отдаст каких-то принципиальных для себя убеждений. Например, он со школьной скамьи уверен, что получающий деньги из тамошней казны иностранец — наш злокозненный враг. Но дальше начинается пространство сделок. Он, к счастью, тоже готов к мировоззренческой коррупции: в его пиджаке есть много тайных карманов… И все это — поле для переговоров, обменов, уступок, демонстрации силы, обманок…

— Сегодня многие ищут спасение в ностальгии по СССР. Тогда были правила, сейчас их нет. Тогда мы, те же самые люди, казались себе высокоморальными, а сегодня некие обстоятельства заставляют нас выходить за границы этики.

— Это одна из форм компенсации. Но главное здесь, на мой взгляд, не соответствующее вызовам времени, — представление о жизни. Люди лишены адекватных объяснений происходящего. Отсюда и чудовищный подростковый суицид — тут мы чемпионы Европы, и ностальгия по прошлому. Сохранением моделей советской власти в сознании людей занята огромная часть кинематографа, вся массовая и официальная культура.

— В большей степени это касается сталинского периода.

— Сталин нравится по десяткам причин.

— И одна из них — дезориентирующая ностальгия по «порядку», «крепкой руке», по «морали».

— Именно что одна. В национальном подсознании Сталин — тоже своего рода идеальный миф российской культуры. Как Толстой, Чехов, Гагарин. Один из главных кумиров тысячелетней истории — «Имя России». Он и сегодня живой. Конечно, лучший рекламный агент для людей, распоряжающихся рекламой в телевизоре.

Так вот, 68% населения нашей страны (данные Левада-центра) считают, что мы живем «намного хуже», «хуже», «не лучше», чем в 1985 году. Но это объективная неправда: средняя зарплата увеличилась в 7-8 раз, количество частных автомашин — в 6 раз; в Москве их было 800 тысяч, а сейчас 4,5 миллиона, тогда 300 тысяч человек ездили на Запад, а в прошлом году пресечений границ с туристическими целями было 24 миллиона, 13 триллионов рублей лежат на личных счетах в банках.

Но со времен монгольского ига есть мощнейшее культурное предписание: люди воспринимают свою жизнь хуже, чем она есть на самом деле. Этот закон нельзя нарушить. Только умело пользоваться неадекватными объяснениями жизни. Мы через разного рода обманки, прятки, путаные следы отлично или бездарно взаимодействуем друг с другом.

Кто-то умный подметил: «Самый выдающийся художник в России — бухгалтер!» Все, что написано в бухотчетах, не имеет никакого отношения к реальности. Страшная беда: потеря человеком навыков ориентирования в такой семиотически непростой системе.

По крайней мере со времен второй медийной революции (речь о телевидении, которое последовало за первой — станком Гутенберга; третья революция — интернет) люди перестали жить только в физическом мире. Все перешли в третью, виртуальную, реальность. Это когда первая, эмпирическая, соединяется со второй, придуманной авторами. Теперь мы существуем в пространстве интерпретаций. Опасно, если они ложные, а мы этого не замечаем. Не устаем же от непрозрачности. Уверен, что ни Минэкономразвития, ни Минфин ничего не знают про нашу фактическую экономику. Возьмем коррупцию — разве это преступление? Это фундаментальные правила нынешних экономических взаимодействий: расплата власти с боярами, отказ от конкурентоспособности, механизм сохранения 26% производительности труда от американской. Это технология взаимодействия нынешней этики и реальных способов хозяйствования в условиях свободы.

Есть много невидимых практик, благодаря которым российская культура действует тайно во всех сферах жизни. Как суперсекретная служба. Она с блеском уклоняется от знаний о самой себе, предлагает видимости, регулируется «по понятиям», отказывается от проектного сознания. Не хочет, в частности, чтобы важная группа экспертов — психологи включились в процесс осознания, например, качества человеческого капитала. В результате из анализа выведены все последствия нефиксируемой депрессии нашего общества, страхов, недоверия. Граждане не верят ни во что, 59% — никому, кроме собственной семьи.

Инцест в прайм-тайм

— В этом смысле человек более защищен при родовом или общинном строе.

— С рождения обучен жить в каком-то протофеодализме, который ловко мутирует, переходит из эпохи в эпоху. Сейчас вот движется в посткомпьютерную эру.

— Весь наш госкапитализм строится на непотизме…

— …землячестве, друзьях, однокурсниках. Элементарное распознавание «свой-чужой». Сейчас 689 человек обладают собственностью в России, оцениваемой в 500 миллиардов долларов, а 143 миллиона — владеют стоимостью в 800 миллиардов. В чем разница с эпохой Ивана III— XVвек?

— А как же на Западе?

На севере Европы и затем дальше начали строить капитализм в сопровождении протестантской этики. Сразу сообразили не отдавать культуру на рынок. Вы заметили, что у нас в стране вообще нет этических дискуссий, а ведь это важнейший регулятор всех человеческих взаимодействий. Тысячи лет назад, к примеру, этика отменила инцест, у нас он теперь в прайм-тайме.

— Что делать? В Грузии установленные внешние рамки превратились во внутренние запреты, по крайней мере, Тбилиси из места, где по ночам стреляли, превратился в город, где можно оставить незапертой машину… Может быть, пойти этим путем?

У любого грузина — от жителя отдаленного ущелья до тбилисского интеллектуала — есть понимание того, что в новом мире Грузия одна выжить не может. Нужно принять стандарты развитых стран. В России же каждый считает, что мы — великая империя. Не случайно в Программе развития российской культуры до 2020 года, которую скоро должен утвердить премьер, появился термин «государство-цивилизация». Видимо, мы обречены на код отдельности.

— Не на веки же мы закодированы?

— Конечно же, российская культура «круче» любой власти. Когда-то она не разрешала Эфроса, Любимова и Тарковского, потому что подозревала в них своего могильщика… Вот и сегодня, позволяя людям тратить свои деньги на помощь другим, она, слава богу, не догадываясь об этом, готовит волонтеров, призванных многое изменить в будущем. Именно они, на мой взгляд, сохранят потенциал нашего развития. Да-да, настоящие обновленцы — те, кто добровольно тушит лесные пожары и помогает смертельно больным детям.

2012-11-15

Прогноз развития образовательных технологий до 2040 года

Дневник.ру представляет прогноз развития образования до 2040 ... on Twitpic (полноразмерное изображение)


Обратите внимание синий узел, обозначенный как «Многоуровневые карты знаний». Это ровно то, что я раньше называл онтографией, а теперь называю онтодизайном.

Протоколы допроса сионских мудрецов – Откуда Кремль списывает свои планы


«И тут, полагаю, ответ прост. «Разговор» Жоли в коридорах власти, конечно, не читают. Читают его популярное изложение — а именно «Протоколы сионских мудрецов». Из года в год самые прозорливые оппозиционеры подозревали, что бессмертный труд Нилуса оказывает влияние на российскую власть, начиная от Владимира Путина и заканчивая главой сельского поселения под Благовещенском. Но думал ли кто-нибудь, что все они — от министра, генерального прокурора, главного санитарного врача, олигарха до пожарного инспектора, инспектора ГИБДД, преподавателя обществоведения, мракобесного настоятеля подмосковного храма — играют не в спасителей России от мирового еврейского заговора, а в его участников? Мог ли кто-нибудь предположить, что смысл российской власти — в создании российского офиса Тайного Мирового Правительства?»

2012-11-12

Выбор воздействия — 0022: Не спрашивай, кто виноват — спроси с себя по-взрослому

Появилась очередная набатная статья А. Рубцова с названием «Совесть нации слишком терпима к себе: Именно сейчас происходит все то, что завтра сделает страну совсем пропащей»:

Совесть нации слишком терпима к себе

Именно сейчас происходит все то, что завтра сделает страну совсем пропащей

Александр Рубцов
Vedomosti.ru
12.11.2012

Экономическое развитие как следствие морального выбора. Последние приготовления к выпуску миллионного «жука» с завода Volkswagen в Вольфсбурге, 1955 г. Фото: AP

При всех иллюзиях стабильности происходящее уже настолько неправильно, что вновь поднимает тему ответственности поколения, а то и вины нации.

Моменты коллективного раскаяния — одни из самых драматичных и впечатляющих в истории. Общность вдруг начинает вести себя как моральный субъект; масса неожиданно проявляет личностные качества — совесть, память, ответственность, способность на поступок.

Признание общей вины — акт сплочения более сильный, чем дружба всех со всеми в пору процветания и побед. Это даже сильнее сплочения войной: к покаянию, если оно подлинное, приходят без угрозы извне, собственным моральным усилием. Что трудно, но и цена такой солидарности выше, включая прагматику: раскаяние облегчает душу, но и решает задачи развития. Изживая вину, люди освобождаются от внутренней порчи — или же тени прошлого и дальше, как кошмар, тяготеют над умами живых, съедая потенциал. Классическое сравнение — два тоталитаризма: наш и немецкий. Там «вина нации» от Карла Ясперса уже в 1947 г. — у нас закрытый доклад Хрущева, который до сих пор не дописан, а наследникам НКВД не писан вовсе. Там «план Генриха Белля» (моральная реабилитация перед миром) — у нас моральный кодекс и программа построения. В итоге там Audi А8 L TDI Quattro AT — у нас «Лада-Калина» канареечного цвета с обязательным резервным экземпляром в обозе. Эта технологическая пропасть — прямой результат ранее сделанного и ныне действующего морального выбора.

Вина нации (в нынешнем понимании) — недавнее приобретение человечества. Сами эти условия возникают на пике высокого модерна. Ранее были акты геноцида, но не было всеобщей идейно-политической мобилизации, какую в XX веке явили два тоталитарных колосса. Зверства были, но «в духе времени». Были эпизоды массового помешательства, но их и не судят как поступки вменяемых, отдающих отчет в деяниях. Власть могла совершать эпохальные преступления при соучастии и руками отдельных групп, однако тоталитаризм создает новую ситуацию — проект, который вяжет всех, причем не только страхом, порукой и заговором молчания, но и массовым энтузиазмом. Очаги локального сопротивления лишь подтверждают вину тех, кто безропотно сдался, не говоря о неофитах и адептах. И уж тем более прежде не было таких сильных актов покаяния и интеллигентных страданий по поводу коллективной ответственности. Солженицын промахнулся, написав по инерции: «Раскаяние утеряно всем нашим ожесточенным и суматошным веком». Никогда так методично не искали и никогда прежде так отчетливо не оформляли откровения общей вины.

Но если все здесь так свежо и динамично, логичен следующий шаг: поставить вопрос о вине нации сейчас, превентивно решив проблему учебника истории. Не так трудно представить себе, как наши лучшие люди потом опять будут изящно каяться в грехах конформизма, приведшего к срыву, а больше винить начальство за выкрученные руки и свернутые мозги. Опыт есть: осмысление ответственности народа и интеллигенции за трагедию России в XX веке плюс проблема качества национального покаяния после демонтажа тоталитаризма. Есть опыт рефлексии и убийственной самооценки предреволюционной интеллигенции в прошлом веке. На этом фоне совесть нации сейчас слишком терпима к себе: не написав новые «Вехи», уже впадает в сменовеховство, а то и в простой коллаборационизм.

Это был бы сильный эксперимент: не только представить будущее, но и заранее осмыслить свою ответственность за то, что еще только может произойти. Такой опыт — осознание вины до события как шаг к его предотвращению — имеет человеческий и практический смысл, даже если точки невозврата пройдены. Три основных вопроса: масштабы бедствия, состав деяния, субъекты ответственности.

Масштабы бедствия
Страна вошла в режим вялотекущей катастрофы. С каждым днем все меньше шансов преодолеть отставание, становящееся необратимым. Мировое влияние и статус, остатки поводов для самоуважения, технические атрибуты современности и шаткая, искусственно нагнетаемая стабильность — все это не свое, импортное, куплено у супостатов на деньги от сырьевых продаж, которых будет все меньше, а потом не станет вовсе: просто выгонят с рынка за отсталость. Вчерашняя держава сползает в третий мир, вовсе не умея в этом качестве поддерживать национальное самосознание и согласие, суверенитет, социальный мир, воспроизводство и контроль ресурсов. Только кажется, что сейчас ничего фатального не происходит — именно сейчас происходит все то, что завтра сделает страну совсем пропащей. И никому не известно, что начнется в результате такой деградации на этой части суши. Нашему Ответственному работнику нравятся красивые фразы: «Распад СССР — геополитическая катастрофа века». Хочется еще? Может статься, эта беда не последняя и переживать ее придется в обстановке деградации ума и насаждаемого мракобесия. Наука и знание как общественная сила теряют упругость, даже этот материал перестает сопротивляться. Хуже нет, когда смутные времена оказываются еще и темными.

Состав деяния

Досье с составом деяния собирают критики режима и Запад, где, собственно, и хранятся вклады наших стационарных корсаров. Если считать не только рекордные хищения, но и массовый отжим, картина становится угрожающей. Ее дополняют растрата национального достояния в виде выдавленного за рубеж интеллекта и актива, политические преступления, обеспечивающие монополию и несменяемость власти (проще говоря, узурпацию), а также систематическое разрушение норм, отношений, морали, языка, речи, смыслов… Но для истории главным составом может оказаться иное — само преступное бездействие. Страна испорчена соблазном относительной сытости и видимостью порядка. Положение, как никогда, обязывает, но не делается ничего, чтобы предотвратить худшее. В трудах переваривания нет сил даже на «авось»: атрофирован орган ответственности за будущее, за риски с неприемлемым ущербом. Потом именно это предъявят в первую очередь, прежде воровства и произвола.

Субъекты ответственности

Постепенно зона ответственности будет смещаться с руководства на общество — на страну, нацию. Как известно, Нюрнбергом все не кончается, наоборот, для нации потом начинается самое интересное, а по сути — решающее. Примерно так: а где были вы, когда все уже стало ясно? Точнее, где были… мы?

Нынешнее «большинство» (его остатки), шумно моргая ресницами, скажет: а мы, маленькие, ничего не знали, нам не сказали, а что было, не слышали, ибо громко жевали и смотрели телевизор. И возразить будет нечего — разве напомнить, что половина точно таких же на этот цирк с конями и журавлями почему-то реагировала по-взрослому.

Миллионы растаскивающих бюджеты всех уровней частью уйдут в глухую апологию системы (как говорят немцы, «жадность сжирает мозг»), частью сбегут, а частью начнут готовить места в первых рядах критиков режима. Но будут и такие, что предпочли бы нормальные условия ведения бизнеса, что-нибудь более созидательное и не где-нибудь, а на этой территории, с этими людьми и для этой страны. Даже не отрываясь сразу от кормушки, все же можно понять, что нынешняя инерция — преступление не только против будущих, но и против ныне живущих поколений — против самих себя.

Но главные вопросы будут к «цвету нации», к ее интеллектуальной и творческой элите. «Лидеры общественного мнения» (Борис Грушин) были властителями дум в эпоху до телевизора, но и сейчас их консолидированная позиция могла бы изменить ситуацию. Когда по итогам начала века придется объясняться с историей и с самими собой, перестанет работать успокоительное «мы шли на сделку с дьяволом, чтобы творить добро». Потом окажется, что каждый по отдельности на компромиссе с властью и совестью как мог спасал истину, красоту и человечество — но при этом все вместе дали окончательно угробить страну и свое же будущее, в том числе профессиональное. Это позиция: сегодня мы морально чисты, а завтра хоть потоп и трава не расти. И поза: неприлично нагнувшись, но с гордо поднятой головой.

Выйти из позиции будет трудно. Та «Калина» в обозе — достойный символ не только путинской модернизации, но и нашей коллективной морали. Здесь все на протезах: постоянно ломается, но на случай есть домкрат, запаска, а то и запчасть в целый автомобиль, на подмену.

Когда-то надо заканчивать с этим вечно текущим ремонтом коммунальной совести.

Автор — руководитель Центра исследований идеологических процессов Института философии РАН

Опубликовано по адресу: www.vedomosti.ru/newsline/news/5943931/vzglyad_iz_buduschego

Выбор воздействия — 0021: Церковь как банальная человеческая организация — без шансов на чудеса

В журнале «Искусство кино» опубликована беседа Анатолия Голубовского, Никиты Соколова и Юрий Пивоварова об истории и нынешнем состоянии РПЦ. В ней много интересных исторических сюжетов и метких формулировок, читайте и наслаждайтесь (чуть ниже). Оригинальный заголовок беседы «Церковь потеряла свой шанс» состыковался сегодня у меня с заметкой М. Вершинина «Чудо и вера: дорога к заблуждениям», что помогло родиться моему заголовку. Итак:

Церковь потеряла свой шанс

Искусство кино, № 9, сентябрь Анатолий Голубовский, Никита Соколов, Юрий Пивоваров
Анатолий Голубовский. Мы встретились, чтобы обсудить, как в истории развивались отношения между церковью, властью, государством, обществом. Какие существуют модели таких связей? В каких обстоятельствах конфликт между этими сторонами обостряется, а в каких возникает гармония? Все это нужно, я думаю, прежде всего для понимания сегодняшней — необыкновенно горячей — ситуации и для прогнозирования, или, скорее, подготовки к будущему, чреватому неожиданностями и сюрпризами. Нынешние события и сюжеты ведь тоже для большинства оказались сюрпризом. Вот, например, письмо, адресованное академику Пивоварову: «Уважаемый Юрий Сергеевич, организационный комитет российской Партии десяти заповедей…» Дальше не буду читать. Как это связано с нашей темой, пока не очень понятно, но очевидно, что связь есть.

Никита Соколов. Отношения церкви с государством в России никогда не были стабильными. Первоначально образцом для этих отношений служила византийская симфония. Уже при князе Владимире мы видим лучшие примеры этой симфонии, когда государственная власть не вступает в дела церковной иерархии, а действует в социальном поле, занимается благотворительностью, образованием и т.п. Но довольно скоро эта симфония разрушилась: уже в удельный период светская княжеская власть начала активно использовать церковный авторитет — а он был высок, несмотря на довольно суеверное население. Церковь была самостоятельным, чрезвычайно важным институтом, который в известном смысле выступал совестью нации. Право епископа «печаловаться» — последним его пытался употребить в дело митрополит Филипп при Иване Грозном, за что и пострадал, — это право указать светской власти, что она действует неправильно, не по-христиански. Но постепенно, со времен Андрея Боголюбского, начинается подчинение церковной организации интересам светской власти. Князья вмешиваются в постановления епископов, смещают их по своей прихоти. В середине XV века, после того как была разорвана, по инициативе московского князя, Флорентийская церковная уния, власть выступила инициатором окончательного раскола с Римом и церковь оказалась от нее в зависимом положении. Что вызвало соответствующую реакцию: истинные верующие христиане двинулись подальше от города. Начинается скитское движение, возникают знаменитые скиты заволжских старцев в тогдашней совершенно дикой глуши. Они хотели блюсти христианское учение, придерживаться нестяжания и никаких властных полномочий не освящать церковным авторитетом. Очень характерен ответ Сергия Радонежского на просьбы занять митрополичий престол: нет, не просите, никогда.

Решающий шаг в процессе огосударствления церкви был совершен в XVI веке: тогда завершилась полемика между нестяжателями и иосифлянами и церковь окончательно выбрала путь богатства. Пользуясь богатствами в миру, она могла делать что-то полезное и влиять, но при этом она подчинялась светской власти, не претендовала на автономный авторитет. При Петре I уже была совершена последняя техническая операция — замена патриарха синодом и юридическая констатация того факта, что церковь сделалась государственным департаментом по духовным делам.

Юрий Пивоваров. Я могу прокомментировать и кое-что добавить. Полагаю, что сегодняшнее обостренное внимание к этим темам больше связано с нынешней ситуацией в обществе. И это правильно. Потому что все общества, которые выходили, условно говоря, из каких-то — не люблю это слово, но тем не менее — тоталитарных рамок, делали это с помощью церкви. Так, в конце 40-х — в 50-х годах в Западной Германии и католическая, и протестантская церковь сыграли огромную роль в создании демократического правового социального государства. Мы знаем и про Польшу, и про роль церкви в Испании, Португалии, в целом ряде стран. А в России этого не произошло — церковь не помогла становлению демократии, если говорить совсем просто. Это драматично и очень чувствительно для той части прихожан Русской православной церкви, которые идентифицируют себя не только как православные, но и как либералы, европейцы, современные люди и так далее.

Что касается нашей истории, все было очень точно сказано Никитой. Я только хотел кое-что добавить. Да, конечно, эта симфония действительно взята из Византии, и смысл ее заключался в том, что император уступает первенство, или, как писал о. Сергий Булгаков, «подклоняется под сень креста», патриарху в духовных делах, а в светских — наоборот. То есть каждый оставляет друг другу поле для деятельности. Но проблема заключалась в том, что в реальной политике все равно сильнее тот, у кого больше возможностей, ресурсов. А их было больше у императора. И даже в самой Византии эта симфония была скорее некоей идеальной моделью, нежели реальной практикой. К тому же, что очень важно, их дворцы — императора и патриарха — находились рядом: в случае чего прийти вооруженным стражникам ничего не стоило. В Риме, в Римско-католической церкви, возникла совершенно другая модель — модель двух мечей. Один меч — духовная власть, другой — светская. Причем хочу подчеркнуть — они были пространственно разделены. Одна власть в Риме, другая — в имперских городах, поскольку у Священной Римской империи германской нации не было единой столицы, а были имперские города и прийти друг за другом было очень сложно. Кстати, политологи считают, что это одна из причин европейской демократии — человек получил право выбора. У него была возможность взять себе преимущественную идентичность. И вот этот момент выбора — нерв демократии, то, из чего она может вырасти. То есть с самого начала мы взяли эту византийскую традицию, и она оказалась идеальной, замечательной, может, даже более совершенной, чем модель европейская. Но…

Проблема нашей церкви заключается в том, что мы-то взяли христианство у Византии, да только откуда мы его взяли? Из Болгарии — на болгарском языке, сейчас он называется церковнославянским. Тем самым Россия, как всегда, сделала один шаг, условно говоря, в Европу, поскольку христианская цивилизация — это европейская цивилизация, а другой шаг — нет, не сделала. Не на греческом языке мы взяли христианство, а на болгарском. То есть мы не присоединились полностью к одному из двух главных тогда культурных потоков (латынь, греческий). О. Георгий Флоровский в своей гениальной книге «Пути русского богословия» 1937 года говорит, что в России не было того, что было в Риме: там христианство проросло из хижин во дворцы, а у нас было спущено из дворцов в хижины, и, понятно, на языке близком. И такая мгновенная христианизация оказалась очень поверхностной.

Для нашего духовного развития огромное значение имеет следующее обстоятельство. Дело в том, что, когда мейнстрим русской истории из Киева перемещается сюда, на северо-восток, в ростово-суздальские и владимирские земли, а потом в Москву, мы перестаем быть цивилизацией городов — мы становимся цивилизацией вроде бы деревни, но на самом деле леса. По подсчетам современных историков, до середины XV века подавляющее большинство древних русичей, наших предков, жили в лесах, они фактически не были под властью ни государства, ни церкви. В таких условиях сохранялся мощнейший языческий субстрат. Прекрасный тому пример есть в фильме Тарковского «Андрей Рублев». Там показана ночь на Ивана Купала — с 6 на 7 июля, причем можно точно атрибутировать время, это год нашествия Едигея — 1408-й. И то, что видит монах Андрей, — совершенно не христианские, а языческие вещи. А ведь после крещения Руси прошло уже столько столетий. Но это была норма, причем эту норму фиксируют и в XIX веке…

Еще одна важная тема. В XV—XVI веках русская церковь фактически уходит из-под власти константинопольской (патриархия формально остается до конца XVI века). Иными словами, наша церковь была «национализирована» — не в принятом сегодня экономическом смысле, а в том, о котором говорил Никита. В 1448 году на соборе русских епископов избранный митрополитом Иона клянется, что церковь будет всегда верна святой русской земле. Начинается, по сути, языческое обожествление почвы, и церковь «национализируется».

Напомню: каждая православная церковь, включая русскую, практически равна политическим границам. Румынская, греческая, болгарская, сербская. После распада Советского Союза выделяются украинская церковь и т.д. Вот такое совпадение национально-государственного и церковного управления — это страшно для независимости и силы церкви. Потому что католическая церковь что в Уругвае, что в Литве: этот наднациональный, надгосударственный характер католической церкви очень важен. Мы ничего не ругаем, мы лишь констатируем какие-то вещи.

Что еще очень важно — поражение нестяжателей. Нестяжательская линия была еще связана с паламизмом, с учением Григория Палама, которое пришло из Византии, такое «экзистенциальное» движение, хотя и направленное против Возрождения. Конечно, поражение было драматическим. Поначалу Иван III качнулся в сторону нестяжателей, испугавшись Иосифа Волоцкого как конкурента за власть. Но потом государство поддержало иосифлян. Хочу сказать о двух замечательных деятелях нашей церкви. Митрополит Филипп, мужественно восставший против кровавого безумия Ивана Грозного, принял мученическую смерть. И патриарх Гермоген, также мученически погибший, сыграл огромную роль во времена Смуты. Вообще во многом церковь тогда спасла Россию. А также мы должны помнить, что церковь долгое время была единственной общерусской организацией…

А.Голубовский. Притом единственным функционировавшим институтом.

Ю.Пивоваров. Об этом тоже надо помнить. При этом не забудем: церковь с ходу пошла на коллаборацию с завоевателями-монголами. Уже в 60-е годы XIII века в русских церквах стали молиться за «белого русского царя» — это монгольский хан. И Дмитрий Донской вышел на Куликово поле, чтобы бороться за сохранение легитимности чингизидовского государства, поскольку Мамай был не чингизид и не имел права на власть в Орде. То есть вот какая штука — золотой период церковь прожила под монголами. Как только русскими царями стали этнические русские, когда, как говорил Г.В.Федотов, ханская ставка была перенесена в Кремль, власть сразу же увидела в церкви своеобразного конкурента. Самодержавию не нужна была церковь как еще один властный институт.

Был в истории церкви один важнейший момент, ключевое событие — это раскол. Сейчас я хочу сказать о расколе не то, что обычно говорится, а то, о чем в свое время потрясающе умно написал Г.М.Прохоров, питерский историк. Речь идет о том, что именно в расколе были созданы все ментальные, как сейчас говорят студенты, основы для будущего петровского переворота. То, что называется «идея прогресса». В чем был смысл? Оказалось, что раньше делали ошибки, а сейчас можно исправить. Это полное изменение ситуации, потому что христианская историософия — это из рая в ад, кончается все плохо. Здесь все перевернулось. И перед секуляризацией Петра, перед тем, как церковь стала департаментом по вероисповеданиям, в самой церкви произошла революция сознания. Никон и никониане принесли в Россию, сами того не желая, более современный тип сознания по сравнению с тем, традиционалистским. Это очень интересный момент.

А.Голубовский. Более современный в одном очень важном аспекте, надо подчеркнуть, — в отношении к символике и ритуалу.

Ю.Пивоваров. Нет, не только. Г.М.Прохоров говорит: как только в сознании русского человека появилась эта идея, что «вчера мы ошиблись, а сегодня все можно изменить»… В чем идея прогресса? Вчера было плохо, сегодня лучше, а послезавтра будет совсем хорошо. До этого считалось наоборот: чем дальше мы удаляемся от рая, от Адама и Евы, тем становимся хуже и хуже — христианская пессимистическая философия истории. Здесь же все поменялось — она стала прогрессистской, как в Новое время на Западе. Никон ничего этого не знал, никогда не думал об этом. Здесь работают какие-то другие силы истории. Это очень важный момент.

А.Голубовский. Движение в эту сторону, видимо, было неизбежным.

Н.Соколов. Культурное движение после Смуты — точно в сторону Европы.

Ю.Пивоваров. Ключевский пишет, что мы прожили XVII век не в западных мыслях, но в мыслях о Западе. Ну конечно.

А.Голубовский. И главная претензия протопопа Аввакума — лидера старообрядцев: «О, Русь, за что же тебе хотелось европейского обычая?»

Ю.Пивоваров. И также Аввакум обвиняет никониан в том, что пишут на иконах Христа «яко немчина пузатого», с саблей на боку. Обвиняет именно в этой европейской телесности, говоря современным языком, материализме. Никон, по сути, был второй государь. А Филарет? Тоже государь. История сложнее всех этих симфоний. Когда появляются мощные люди… Вот как сейчас, между прочим. Ведь Кирилл по своим повадкам очень напоминает всех этих Филаретов, Никонов и так далее. Это сильный человек, харизматический.

А.Голубовский. И вот «харизматический человек» Кирилл пытается каким-то образом подогнать под себя историю взаимоотношений церкви и общества. В недавней проповеди в день памяти святителя Иова, первого Патриарха всея Руси, произнесенной в Успенском соборе Московского Кремля, патриарх, в просвещенности которого сомнений не возникает, допустил, не побоюсь этого слова, передергивания, которые повергли в некоторый ужас многих православных интеллектуалов. В тексте Кирилла множество странностей. Например, вот это: «В то время когда Святая Русь находилась на гребне своей славы, когда после многих усилий царя Ивана IV Грозного страна наша превратилась в централизованное и мощное государство, признанное всей Европой и всем миром, — возвышение Руси сопровождалось и возвышением Русской Церкви».

Ю.Пивоваров. Это не так. Мы все знаем, что Грозный разорил страну в Ливонской войне…

А.Голубовский. Я прошу поразмышлять о том, почему патриарх решил исказить историю именно так, как он это сделал, а не как-то иначе. По поводу патриарха Иова Кирилл говорит: «И покуда хватало сил у Святейшего, он защищал законный государственный строй, пытался преодолеть разномыслия в светской элите, поддерживал пусть и не очень популярного, но законного царя Василия Шуйского, понимая, что наличие законной власти есть непременное условие мира, благополучия и стабильного развития общества. Но царь Василий Шуйский был низвергнут, и бояре приняли в качестве царя не просто ставленника иноземной державы, но прямого проводника иноземного влияния и иноземной власти на Русскую землю». Имеется в виду Лжедмитрий.

Ю.Пивоваров. Так ведь Шуйский свергнул Лжедмитрия.

А.Голубовский. Совершенно верно.

Ю.Пивоваров. Володя Легойда[1] там недоглядел.

А.Голубовский. Он или кто-то еще. Я не сомневаюсь, что и те, кто недоглядел, и патриарх, конечно, в курсе, в какой последовательности все происходило.

Я вижу здесь идеологему, согласно которой светская власть до тех пор власть, пока ее поддерживает власть духовная. А в тот момент, когда духовная власть прекращает ее поддерживать, сыплется все. Тут, на мой взгляд, ключевыми являются слова о том, что Василий Шуйский — «не очень популярный, но законный царь». И что его поддержка есть поддержка легитимности как таковой.

Ю.Пивоваров. Как можно комментировать эти слова патриарха?

А.Голубовский. Можно вообще не комментировать.

Ю.Пивоваров. Я имею в виду, как их можно комментировать в рамках и в контексте нашей темы? Я не знаю, в каком контексте это было сказано патриархом, но то, что вы процитировали, — это исторические ошибки. Кстати говоря, это не третьестепенное дело. Либо люди не знают — и тогда это подтверждает предположение некоторых «русофобов» об удручающе низком интеллектуальном, образовательном уровне и нашей церкви, и нашего общества. Но если поверить, что этого не знали, а поверить трудно, то тогда это очень странная позиция. На кого она, собственно, рассчитана? Ведь в обществе достаточно сведущих людей. Это же курам на смех — эти утверждения. Даже не по идеологической линии, а по линии фактической.

А.Голубовский. Я считаю, что проповедь в память патриарха Иова была адресована непосредственно нынешней светской власти. Очевидно, что и речь Святейшего в МГУ 28 сентября была рассчитана не на студентов — с молодыми людьми таким суконным языком разговаривать бесполезно. Новоиспеченный почетный доктор МГУ сообщал власти, что, во-первых, ее легитимность должна быть непременно подкреплена благословением церкви (иначе — крах), а во-вторых, что православная Россия власть не выдаст: «Представление о государстве как о божественном установлении, священном институте, защищающем высшую правду и справедливость, глубоко укоренено в сознании нашего народа». Для верности патриарх еще шуганул оппозиционеров и протестующих авторитетом апостола Павла: «Противящийся власти противится Божиему установлению». Понятно, что эти тезисы антиконституционны, поскольку согласно Основному закону «носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ». Ясно, что они противоречат утверждению патриарха о России как «части европейской цивилизации», во всяком случае, в ее современном виде, определяемом верховенством закона и прав человека. Но в интересах политических игр патриарху нужно было убедить власть в ее несменяемости через демократические процедуры — в связи с тем, что она есть «божественное установление». Вообще-то, это работа с очень архаической и совершенно не актуальной в «европейском контексте» византийской моделью взаимоотношений государства и церкви, которую начал активно эксплуатировать архимандрит Тихон (Шевкунов) в известном фильме «Византийский урок». Уверен, что в аудитории МГУ не было ни одного молодого человека, который бы верил в современную российскую власть и власть вообще как в «божественное установление». Сомнительно, что таких людей много и за ее пределами, особенно в ситуации падения рейтинга доверия Путину до исторического минимума в 42 процента. Так что патриарх не только наставляет президента, но и ободряет его, удерживает от греха уныния. История искажается и фальсифицируется для того, чтобы идея утверждения легитимности через поддержку властью духовной в лице патриарха была воспринята начальниками. Там ведь, наверху, сидят вполне невежественные люди, они книжек не читали, чтобы что-то понять и почувствовать, они должны услышать знакомые имена или даже просто слова знакомые.

Ю.Пивоваров. Возможно, но это неосмотрительно. Потому что у той же власти есть советники, которые, какие бы они ни были с моральной точки зрения, не дураки.

А.Голубовский. Естественно.

Ю.Пивоваров. Далее. Что касается апелляции вообще к Ивану Грозному — это очень важно: это именно тот царь, который принес Русской православной церкви неисчислимые беды, мы это знаем. Он вообще дискредитировал русскую историю. Смута, все ее последствия… По поводу того, что «Шуйский — непопулярный, но законный…». Как раз по поводу законности историки спорят…

Н.Соколов. Он был непопулярен, потому что сомнительна была законность его избрания.

Ю.Пивоваров. Что же касается самого Шуйского, это человек, который как раз не должен нравиться современным властям, потому что он пошел по пути самоограничения своей власти. Известна подкрестная запись Шуйского, где просто де-юре произошло ограничение абсолютной монархии, самодержавия. И в этом смысле, я думаю, певцам сегодняшней вертикали власти фигура Василия Шуйского никак не должна нравиться. Он точно непопулярен.

Но мы ведь забыли еще об одной очень важной русской традиции. Вот теория Филофея — она же говорит не только о том, что Москва — Третий Рим, а четвертому не быть, что мы — хранители последних истинных ценностей православия и так далее. А кто, собственно, внутри Москвы являлся хранителем церкви? Царь. Он один. То есть после Филофея русский царь становится царем-священником, фактически сакральной фигурой. О. Сергий Булгаков говорит о нем, что это «ходячая икона». Плюс все эти миропомазания, венчание на царство и прочее, взятое из Византии, а Византией — частично из Европы. Все это вместе делает фигуру русского царя совершенно абсолютной. Это не просто абсолютная власть физическая, как в Орде, это и сакральная власть. И в этом смысле русская традиция соединяет власть государственную, политическую, юридическую и сакральную. Причем это было — в смятом виде — и у большевиков: члены Политбюро и генсеки — это всегда «выдающиеся теоретики марксизма-ленинизма», а не только верховные главнокомандующие, у которых есть ящик с ядерным оружием, — такой секулярный вариант. То же самое и сегодня. Я сам по телевизору видел в 1996 году, как в Сергиевом Посаде — тогда был еще патриарх Алексий — Ельцин вышел и говорит: я — президент от Бога. Пусть это была некая ухмылка «веселого» человека, сиюминутная шутка, но по сути…

Вот и Путин говорит: я здесь отвечаю за все — это я цитирую его слова. «За все», в том числе и за некие сакральные дела. И в этом смысле Кирилл, между прочим, является потенциальным соперником президента. Вот в чем проблема, вот какая конфигурация выстраивается. С одной стороны, власть хочет подкрепить себя православной идеологией — вместо ушедшей коммунистической, поскольку свято место пусто не бывает и какая-то идентичность нужна, а с другой — сейчас власть, так заигрывая с церковью, может получить очень сильного конкурента. Потому что все эти Иосифы Волоцкие, все эти Никоны тоже хотят быть государями. Это надо иметь в виду. Кстати, для России такая конкуренция будет хороша. Это будет политический плюрализм, политический выбор. Это лучше, чем унылое однообразие.

Н.Соколов. Наличие нескольких центров силы всегда помогало демократизации общества.

Ю.Пивоваров. Это я и имею в виду. Во всяком случае, шанс такой есть.

А.Голубовский. А кому будет хорошо? В каком смысле?

Ю.Пивоваров. Поскольку у нас нет политической конкуренции, партийной, церковь может создать хотя бы какую-то конкуренцию.

А.Голубовский. На мой взгляд, такая конкуренция уже началась и все, что происходит, как раз свидетельствует об этом. Я в данном случае имею в виду даже не отдельные скандалы, а какие-то высказывания и действия, связанные с целесообразностью или нецелесообразностью возникновения православной партии, когда первые лица государства комментируют то, что еще не произошло, но, вполне возможно, произойдет, с их точки зрения. Кроме того, меня очень интересует вот еще какое обстоятельство всех этих взаимоотношений. Мы все-таки больше говорили о конфликте и связях институций церкви и власти в тех или иных ее видах. Но существует еще и общество, которое бывает в больших или меньших масштабах охвачено тем, что принято называть приходской жизнью. Сейчас во всех дискуссиях, которые ведутся по поводу разных скандалов, неизбежно речь заходит о том, что приходская жизнь в Русской православной церкви как-то вообще оторвана от интриг и склок. И вовлекается в них, например, когда священники зачитывают в храме что-то, что якобы спущено им откуда-то из Патриархии, и прихожане должны что-то подписывать или не подписывать. Во всяком случае, их как-то информируют о том, что церкви угрожает опасность или что «кощунники» сотворили что-то, нужно объединяться, высказываться по каким-то поводам. И когда мы говорим о расколе… Понятно, что то, что происходило с церковью в тот момент, затронуло абсолютно каждого православного. Приходская жизнь была абсолютно вовлечена в то, что происходило.

Н.Соколов. В этом смысле показателен эпизод 1681 года, на Крещение. Когда все духовенство и власти из Кремля вышли на реку к иордани, старообрядцы вымазали дегтем кремлевские соборы и разбрасывали там листовки.

А.Голубовский. Кто были эти люди?

Н.Соколов. Простые, рядовые прихожане, иерархически не высоко стоящие. И тогда раскол проник в самую толщу церкви, церковного народа, это безусловно. Что происходит сейчас в глубине церковного народа, не очень понятно. Потому что имперская традиция такова, а в советское время это только закрепилось, — церковь, в общем, военизированная организация, скованная чрезвычайно жесткой дисциплиной. Сейчас у нас нет достаточных источников, чтобы судить о том, что там происходит, в том числе потому, что никто из рядовых служителей церкви не решается как-то это комментировать.

Ю.Пивоваров. По поводу приходской жизни. С одной стороны, семьдесят лет государственного атеизма, с другой — как-то приходская жизнь сохранялась. Я крестился в 1974 году (меня крестил священник Дмитрий Дудко на своей квартире 7 ноября). С этого момента я наблюдал приходскую жизнь. И надо сказать, она была очень разной, многое зависело и от священника, и от места. В каких-то храмах Москвы или Ленинграда, куда ходила интеллигентная публика, «сдобренная» традиционными бабушками, была приходская жизнь — очень интенсивная, глубокая, духовная. КГБ пытался туда вторгаться, но тем не менее… Однако в целом говорить о феномене приходской жизни в большой России просто трудно. Я не социолог религии, но, насколько я понимаю, по-настоящему церковных людей у нас очень мало.

А.Голубовский. Что-то вокруг 5 процентов.

Ю.Пивоваров. Вот видите. Хотя, конечно, и это очень важно. Но, во-первых, их немного; во-вторых, все зависит от прихода. К тому же и в самой церкви людей харизматического, яркого характера — не важно даже, в какую сторону он направлен, — очень мало. Ведь церковь — тоже «выходец» из советской системы. Я имею в виду людей — человеческий материал-то тот же самый. А мы видим, что в современной политике, в науке, образовании, литературе и так далее ярких звезд нет. Думаю, это связано с общим состоянием страны. И церковь в этом смысле, даже претендуя на какую-то серьезную роль, не может не видеть, что кадров не хватает. Людей талантливых, энергичных.

Россия — надломленная, уставшая, надорвавшаяся страна после XX столетия. Думаю, это относится и к церкви. Хотя внешне она на подъеме — она строит, она на экранах телевизоров, в Интернете, имеет яркого вождя, но основная масса… Это касается и приходской жизни — она везде очень разная, но, безусловно, подавляющая часть прихожан — это люди, настроенные консервативно, в интенции — националистически. Это соединение русского патриотизма определенного толка, русского национализма и церковно-религиозной практики произошло. Хотя мои наблюдения — наблюдения дилетанта. Не знаю, что сказали бы социологи.

Н.Соколов. Когда-то эту спайку выдумал гениальный Карамзин — «православие, самодержавие, народность». Это очень сильная идеологема.

Ю.Пивоваров. Вообще-то, это выдумал Сергей Семенович Уваров в 1832 году.

Н.Соколов. Уваров позаимствовал у Карамзина.

Ю.Пивоваров. Нет. У Карамзина не было этой формулы, Уваров ее сочинил случайно, в отчете для Министерства просвещения, и это был прямой ответ девизу «Свобода, равенство, братство», как бы «наша триада — на вашу триаду». В интенции Карамзин, конечно, был, но эта формула принадлежит графу Уварову.

Н.Соколов. Ну да, формула уваровская, идея — Карамзина.

Ю.Пивоваров. Кстати, эта идеология при всей ее реакционности, говоря старым языком, во многом отвечает реальности. Россия как была самодержавной страной, так ею и осталась. Разве генсекство было не самодержавным? Разве президентство в России не самодержавно? Народность — это редукция высоких форм культуры к низким. Разве у нас это не видно? Вся постсоветская массовая культура! Я не говорю, что я поклонник этой формулы, я говорю, что она во многом отражает российскую реальность.

Н.Соколов. Некоторые энтузиасты этой схемы утверждают, что в ней, собственно, и заключается особость России, что, расставшись с этой формулой, Россия утратит собственное историческое и культурное лицо.

Ю.Пивоваров. Это не так. Помните, кстати, что Сергей Соловьев сказал: «православие» сочинил неверующий, атеист, «самодержавие» — республиканец, а «народность» — человек, не прочитавший ни одной книги на русском языке. Внутренняя лживость этой идеологии очевидна.

А.Голубовский. Это такая абсолютно операциональная формула: попытка упростить сложное.

Н.Соколов. Не просто упростить сложное, а перекрыть все возможные способы модернизации, то есть усложнения социума.

А.Голубовский. Да. Потому что сложные отношения и до раскола, и во время раскола, и после него, и новгородское всякое усложнение общественной жизни — оно, конечно, во благо. Вы сами говорили о том, что, когда возникают какие-то дополнительные центры силы, это все благотворно, способствует развитию…

Ю.Пивоваров. Так рассуждают только «безродные космополиты, жидомасоны, агенты западного влияния. Истинно русские люди так не рассуждают».

А.Голубовский. Не рассуждают. И вот возникает, я бы сказал, такая «смирительная рубашка», у которой два рукава…

Ю.Пивоваров. Конечно, все эти модели имеют запретительную функцию.

А.Голубовский. Модель «православие, самодержавие, народность» запрещает все остальное, это абсолютно ограничительная схема. И все равно, несмотря на то что она возникла, сложность-то осталась. Запретить можно все что угодно, а сложность остается. И потому есть обновленцы…

Н.Соколов. Очень мощное движение зародилось в начале XX века.

Ю.Пивоваров. Русское религиозное возрождение, высокая философия.

Н.Соколов. Появление, наконец, множества русских богословов, чего раньше не бывало.

А.Голубовский. Да и приходская жизнь в советские времена — чрезвычайно сложное явление. И если к этому еще прибавить все то, что происходило на оккупированных территориях во время второй мировой войны, — сверхсложные процессы, попытки отрефлексировать которые только в последнее время возникли в кинематографе. Я имею в виду фильм Владимира Хотиненко «Поп». А больше и нет ничего про это. И книжек нет. Коллаборационизм вообще сверхсложное явление, а церковный коллаборационизм — просто необозримо сложное. А в 60-е, 70-е, 80-е годы это и религиозные диссидентские кружки. Вообще, православное диссидентство — целое направление общественной мысли, очень сильно повлиявшее на умы.

Н.Соколов. Да, в 70-е годы XX века был очень сильный приток либерально мыслящей молодежи в церковь. И как раз с церковью многие тогда связывали некоторые надежды на оздоровление и обновление общества.

Ю.Пивоваров. Я могу сказать, что для моего поколения церковь — даже в том виде, в каком она существовала, — была альтернативой наличному господствующему советскому. Был еще Запад, куда мы не ездили и которого мы не знали, поскольку это было невозможно. Мы читали западные книжки с молодости, зная какие-то иностранные языки, и многому там учились. Но это было заочное учение, это был такой Марс — фильмы и книжки. А церковь была здесь, и для нас она — хотели мы того или нет — была альтернативой навязанному нам статус-кво. Кстати, для многих людей потом была психологическая травма: когда все стало возможно, доступно, оказалось, что церковь — не альтернатива.

Н.Соколов. Да, очевидный любому наблюдателю из современного общества факт: те надежды, которые с 70-х годов возлагали на церковную организацию — что она сделается неким нравственным камертоном общества и уж после падения советского режима точно станет его совестью, о чем мечтал Шмеман, — не оправдались.

Ю.Пивоваров. Я помню Пасху, кажется, 1974 года (может быть, ошибаюсь), когда отец Дмитрий Дудко — это еще не тот человек, который потом окормлял прохановский «День» (теперь — «Завтра»), это был еще другой человек…

Н.Соколов. …это, по-моему, в 90-е с ним случилось…

Ю.Пивоваров. …да. А в 1974 году он был настоятелем храма на Преображенке. И на Пасху собралось огромное количество людей, было много иностранных журналистов, было много гэбэшников, мы это видели. И все понимали, что должно что-то произойти. Уже стояли «воронки», чтобы отвозить людей. И он все-таки сказал то, ради чего все пришли: «За томящихся в советских концлагерях, Христос Воскресе». И все грохнули: «Воистину Воскресе!» И западные журналисты сфотографировали тех, кто крестился… И ГБ не притронулась ни к кому. Это была невероятная моральная победа: мы выше! Это был такой духовно-политический подвиг священника. И нас, молодых, которые перебороли свой страх — я был тогда аспирантом и боялся, что меня выгонят из аспирантуры. То есть вот она роль церкви в 1974 году для мальчиков и девочек, алчущих не только материализм и эмпириокритицизм читать. Сейчас этого напрочь нет. Церковь потеряла тот шанс, который история давала ей.

Н.Соколов. Ну не скажу, что напрочь. Как историк не имею права говорить, что это навсегда.

Ю.Пивоваров. Хорошо, беру свои слова обратно, вы правы.

Н.Соколов. На сегодня — да, это так. Всё делают люди. Придумывают одно, а делают потом по-другому.

Ю.Пивоваров. Да. Но сегодня это так: церковь потеряла шанс, не играет роли, которую могла бы играть для сегодняшних мальчиков и девочек.

А.Голубовский. В сущности, кроме того что исчезли контролирующие органы государства, ничего в церковной организации, иерархии, структуре не изменилось с советских времен. Сегодня, как мне кажется, общество выведено из системы взаимоотношений трех субъектов, о которых мы говорим. Происходит диалог между иерархической верхушкой РПЦ, ввязавшейся в экономические и политические игры, и властью. Даже конкретнее — администрацией президента. При этом власть озабочена тем, чтобы выстроить с помощью РПЦ так называемое моральное большинство, на которое можно было бы опереться, но не допустить при этом чрезмерного усиления церкви как политической силы, политического конкурента. Непростая игра с обеих сторон. Власть постоянно ставит РПЦ в двусмысленное положение, провоцирует ее на странные и внутренне противоречивые высказывания, на исторические ламентации — вроде проповеди о святителе Иове, — вызывающие в лучшем случае усмешку. Здравомыслящие и либерально настроенные прихожане с ужасом и недоумением на все это смотрят и пытаются как-то реагировать, но их мало кто слышит. «Господи, за что нам все это?!» — так назвал запись в ЖЖ об исторических упражнениях патриарха Кирилла со Смутным временем молодой политтехнолог, до этого постоянно защищавший РПЦ от журналистских нападок и призывавший не путать институт церкви и Церковь как Тело Христово.

Н.Соколов. Церковная иерархия очень выборочно и неполно воплощает в жизнь решения собора 1917—1918 годов, который предусматривал глубокую трансформацию церковной жизни и ее роли с отделением ее от государства. Не только ее высших управленческих структур, но и приходской жизни. Это была очень глубокая церковная реформа, и она не реализована. Не реализована тогда — по причинам большевистского сопротивления и практического уничтожения церкви в 20—30-е годы, но и теперь тоже — когда церковь получила полную свободу от государства.

А.Голубовский. Понятно, что история не знает сослагательного наклонения, но тем не менее. С вашей точки зрения, эта церковная реформа, заложенная в решениях собора, могла состояться?

Н.Соколов. Да. В тех обстоятельствах — безусловно. Миряне в приходе получали довольно существенные полномочия, и на уровне высшего церковного управления миряне действовали практически наравне с клириками. Замышлялась действительно очень глубокая реформа. Не все постановления приняты в окончательной форме, поскольку собор не завершил свои труды, но были намечены очень важные изменения. С одной стороны, церковь вернулась бы к апостольскому идеалу, а с другой — стала бы больше соответствовать идеалам современного модернизованного общества.

Ю.Пивоваров. Мне трудно в это поверить. Я большой поклонник того, что в начале XX века происходило и в церкви, и в государстве, и считаю, что тогда не были обречены все эти демократические русские потенциалы — и в политике, и в церковной жизни. Более того, я считаю, что тогда мы стояли уже в преддверии настоящего прорыва. Этого не случилось по причинам, которые мы сегодня обсуждать не будем. Но сама церковь тоже не была единой. Меня совершенно шокирует то, как повела себя Русская православная церковь во времена мартовской, или, как более принято говорить, февральской, революции. Православие, самодержавие, народность, да. Но тут же в Святейшем Синоде — тут же — все присягнули новой власти… Это мне очень знакомо, как советскому человеку. Все-таки верны слова Достоевского, может, несколько приторные, о том, что русская церковь в параличе со времен Петра Великого. А ведь не случайно в русской традиции никогда не было в университетах теологических факультетов, в отличие от европейской традиции. Хотя наш российский университет — это гумбольдтовский европейский университет. А всегда у нас были академии или что-то еще, про семинарии я не говорю. То есть отдельное образование, оторванность от общего комплекса знаний. А в Европе теология шла рядом с филологией и прочим и, собственно, была основой университетов. Это тоже очень важная вещь.

Н.Соколов. Все-таки трудно преодолеть инерцию.

Ю.Пивоваров. Это даже не инерция, а традиция.

Н.Соколов. И наследие петровской ломки. Ведь при Петре духовенство сделалось закрытым сословием. В него запрещен был вход. До этого любой мирянин мог стать священником.

Ю.Пивоваров. Да, конечно, это тоже очень важно.

Н.Соколов. И с середины XVIII века уж точно русское священство просто капсулировалось как отдельное сословие. И отсюда же эта ироническая и трагическая на самом деле пушкинская фраза «Чем не хорош православный поп — он не вхож в хорошее общество».

Ю.Пивоваров. Да. Или его выражение «священники, в общем, славные, но они с бородами, надо бы побрить».

А.Голубовский. А сейчас еще как вхож.

Ю.Пивоваров. Но что мы еще должны помнить? На русский язык «Капитал» Маркса был переведен на несколько лет раньше, чем появилось массовое издание Нового Завета на русском. Это невероятно. А немцы его уже несколько столетий на своем языке читали.

Н.Соколов. Православная церковь вообще не благословляла мудрования, мнения.

Ю.Пивоваров. «Мнение — второе падение» — Иосиф Волоцкий.

Н.Соколов. И читать Священное писание можно было только с благословения духовного отца.

Ю.Пивоваров. И читать-то могли лишь единицы, поскольку кто знал церковнославянский язык? Это уже когда было? За несколько лет до революции, до всего этого ужаса все произошло. Мы же должны это помнить, это наша история. Это не девиантность. Если мы будем относиться к нашей истории как к девиантной, мы ничего не поймем. Но Россия должна меняться, вырабатывать новую норму, иначе страны не будет, иначе она в современном мире просто диссоциируется. Тем не менее это был русский мейнстрим, вот в чем проблема. Но было и многое другое, о чем мы говорили, что привело к возникновению шанса в 1917—1918 годах. Церковный собор в Кремле и Учредительное собрание в Петрограде. Это то, к чему Россия сто лет шла. Не октябрьский переворот — это ерунда, мелкое событие. А вот те два грандиозных события. Но — поражение в гражданской войне. Понятно, что слишком мало было одних, слишком много других и так далее.

А.Голубовский. Но Учредительное собрание тем не менее разогнали, а собор — нет, он принял какие-то решения.

Ю.Пивоваров. Приняли, но их попросили удалиться, поскольку уже готовили для въезда других товарищей.

А.Голубовский. Но когда сейчас к тем батюшкам легендарным — не буду называть их имена, — которые еще в советские времена были этическими и нравственными ориентирами — обращаются многие люди, с тем чтобы они высказались по поводу тех или иных событий, — они либо отмалчиваются, либо «дают понять», ссылаясь на церковную дисциплину. При этом, как вы уже говорили, жесткая церковная дисциплина во многом помогла институту церкви выжить. И это естественно. И все же… Многие прихожане говорят о том, что все как-то поменялось. Почему же они молчат, не высказываются? Что, раньше, при советской власти, была другая дисциплина? И вообще, что это такое? Как исторически существовала эта самая дисциплина, которая что-то разрешала, а что-то запрещала? Что вдруг с ней произошло?

Ю.Пивоваров. Есть батюшки и сейчас…

А.Голубовский. Да, они есть…

Н.Соколов. Только характерен способ обращения с ними высших церковных иерархов. Несколько лет был совершенно блестящий блог, который вел отец Петр Мещеринов. Он прекратил это делать, его не благословили.

А.Голубовский. Я не православный. Мои православные друзья, которые включены в приходскую жизнь, сейчас с легкостью отвечают на многие вопросы, возникающие у граждан России в связи с теми или иными событиями. После необыкновенно интересных дискуссий с истинно верующими меня перестали интересовать сюжеты с часами патриарха и с его квартирой. Более того, я узнал много нового по поводу того, что позволено митрополитам и не позволено черным монахам с точки зрения каких-то атрибутов роскоши, и прочее. Я понял, что такие «желтые» сюжеты — глубоко внутрицерковное дело, связанное с правилами жизни института (то есть свода правил), с которым я никак не связан. Но почему-то даже самые замечательные батюшки отмалчиваются, когда спикеры и акторы Патриархии пытаются заставить меня жить в религиозном государстве, где церковь вмешивается в частную жизнь, равнодушно взирает на нарушение светских законов, унижения, насилие, не одергивает религиозных фанатиков и провокаторов. Я не знаю, как вел бы себя Петр Мещеринов при советской власти, трудно об этом говорить. Но тем не менее в течение последних месяцев очень редко и робко высказывались и Петр Мещеринов, и Георгий Митрофанов. Голоса просвещенного духовенства практически не слышны. Может, это связано с тем, что сейчас церковь как институт действительно претендует на то, чтобы вступать в реальную политическую борьбу, у которой жесткие и суровые законы, требующие значительно большей дисциплины от всех и мобилизации некоторого ресурса института, от верха до низа.

Ю.Пивоваров. Вот мы с вами вроде бы не против, чтобы в России были разные центры силы, поскольку понятно, что это хотя бы некие условия для будущего демократического развития. Но вопрос не только в этом. Когда читаешь дневники о. Александра Шмемана, понимаешь, какой разрыв между православным священником, волею судеб прожившим жизнь во Франции и Америке, и даже самыми сильными интеллектуалами Русской православной церкви, живущими здесь. Насколько Шмеман современный, широкий и глубокий человек и насколько же таких людей не хватает нам. Это касается не только людей церкви, это касается подавляющего большинства российских людей. Пока не поменяются люди… Так же и в политике, и во всем остальном. В церкви ведь не какой-то особый тип людей. Хотя правильно вы говорите, что сословие было закрытым. Но тем не менее…

Чем, например, занималась вся Римско-католическая церковь с конца XIX века? Вот основные вехи ее развития. Три важнейшие энциклики: Rerum Novarum, Quadragesimo Anno, Mater et Magistra. Это социальные энциклики, они заняты социальной жизнью. Церковь самоопределялась по отношению к капитализму, фашизму, коммунизму, ко всей ситуации, к революциям а-ля сексуальная, революциям научно-техническим и так далее. Церковь примирялась, шла работать. Например, Христианско-демократическая партия Германии, долгие годы находившаяся у власти: у них там были социальные комитеты, которые объединяли рабочих. Христианские демократические партии — и в Италии, и в Германии, и в Бельгии — стали партиями во многом бедных, рабочего класса. Католическая церковь всегда была известна своей социальной позицией. Да и протестантская тоже. Пока Русская православная церковь не изменится, пока не появятся люди вроде Шмемана — с таким кругозором, таким миропониманием и одновременно твердой православной верой, пока они не займутся социальными проблемами, ничего не получится. Нужны новые люди.

Не думаю, что современная Русская православная церковь — я православный человек — станет вот такой церковью, которая будет все это делать. Должны произойти какие-то очень серьезные изменения. И они придут не от верха, они пойдут от тех же прихожан, каких-то новых людей. Это не будет реформация и раскол, я надеюсь, но это будет внутреннее изменение, которое, между прочим, католическая церковь постоянно проделывает, хотя, может, еще не до конца проделала, как хотелось бы людям ей симпатизирующим, как я. Это важнее всего, а не политические намерения и амбиции священства. Они не должны участвовать в политике — их могут использовать, причем только в плохом смысле слова.

Русская православная церковь может поставить кадры и идеологию для какого-нибудь очередного русского национал-социализма, какого-нибудь русского фашизма с оттенком постсоветского православия, что будет трагедией и для церкви, и для России, и для всех нас. А вот, что мы все, и православные, и неправославные, хотели бы видеть от Русской православной церкви, — духовного окормления народа или подвига, прошу прощения за пафос… Я помню, как 3 и 4 октября 1993 года я молился, чтобы патриарх пришел и встал между теми и другими, чтобы прекратить новую гражданскую войну. Он не появился. А ведь одно появление патриарха могло бы тогда направить страну по другому руслу. Это важнейшая вещь. То, что Ельцин дважды не покарал путчистов — в 1991-м и 1993-м, — а мог, — это была прививка против гражданской войны. Я думал: где же церковь, почему она молчит? Все эти переговоры в Свято-Даниловом монастыре, конечно, были важны, но этого мало. Когда священники придут на рабочие места — как немецкие священники пришли на заводы, фабрики, стройки, где восстанавливали Германию, вместе работали, ели, беседовали… Вот будущее и шанс для церкви.

А.Голубовский. Церковь может говорить: да, мы хотели прийти в армию, в школы. А нам не дали. Это не то, о чем вы говорите?

Ю.Пивоваров. Они уже во многом пришли и в армию, и в школы. Но надо ведь еще с чем-то прийти. А если все свести к произнесению никому не понятных ритуальных фраз… Я не говорю, что этим все священники занимаются. Но… С каким словом прийти? Это слово должно быть новое, понятное, оно должно касаться конкретной жизни каждого человека. Одной лишь догматически-спиритуальной частью уже ничего не сделаешь.

А.Голубовский. Повестки нет, как принято нынче говорить.

Ю.Пивоваров. К сожалению, как всегда, не хватает людей. Вся Россия в такой ситуации находится.

Н.Соколов. Были бы люди, сформулировалась бы и повестка. В церкви ничего не может происходить такого, что сильно отличалось бы, тут вы правы, от того, что происходит с Россией. Это часть российского общества, довольно специально устроенная, но тем не менее часть. Которая не может быть ни лучше, ни хуже общества в целом.

А.Голубовский. Если подводить какие-то итоги, то, в сущности, история, связанная с Русской православной церковью, развивалась таким образом, что она, церковь, на протяжении веков бывшая центром силы, после Петра перестала им быть. В какие-то моменты истории она становилась центром некоей другой силы — это и русское религиозное возрождение, и возникновение религиозной философии.

Ю.Пивоваров. И очень мощное духовное сопротивление сталинским и ленинским репрессиям.

Н.Соколов. Самыми стойкими в лагерях, по общим отзывам, были «религиозники».

А.Голубовский. Совершенно верно. И в лагерях «религиозники», и религиозные диссиденты, из приходской жизни пришедшие, и выдающиеся священники, которые были центрами религиозных кружков в 1960—1980-е годы. Сейчас эта функция утрачена. Есть попытки стать центром политической силы, только я не очень понимаю ради чего. Свежий пример того, как власть (государство) пытается использовать церковь, — проект закона «О защите чувств верующих». Не РПЦ его придумала и предложила в Думу. Закон этот жестче, чем аналогичный дореволюционный. Власть воспользовалась скандалами вокруг «кощунств», чтобы принять закон, облегчающий создание «морального большинства». Патриарх по закону не высказывается, главный юрист Патриархии инокиня Ксения (Чернега) его поддерживает. При этом известный церковный диссидент священник Павел Адельгейм публикует в ЖЖ пост с поразительным по силе названием «Защищать надо права, а чувства воспитывать» и указывает на опасности этого закона: «Когда церковный Главк определит, какие чувства надо защищать, на верующих начнутся гонения за «неправильные» чувства. Гонения будут хуже прежних. Расправу над верующими назовут защитой религиозных чувств. Грядет инквизиция. Жаловаться будет некому, как всегда». Демократическое, интеллектуально-критическое общественное мнение ставит проект в один «репрессивный ряд» с новоиспеченными законами о митингах, клевете, иностранных агентах и Интернете, а молчание патриарха рассматривает как знак согласия. То есть РПЦ, как говорят нынче, «не догоняет». Хочет быть лидером, а не получается. Сбивчивые, косноязычные, лишенные внутренней логики заявления, на которые власть провоцирует спикеров РПЦ, только снижают ее авторитет. К ней перестают относиться серьезно. «И поскольку цель наказания — исправление, то, в случае если какие-то слова осужденных будут свидетельствовать о раскаянии, о переосмыслении ими содеянного, хотелось бы, чтобы это не было оставлено без внимания и преступившие закон обрели возможность встать на путь исправления». Это из «Официального комментария председателя Синодального информационного отдела в связи c рассмотрением дела об осквернении храма Христа Спасителя в кассационном порядке». Как говорят, «стыдный момент». РПЦ теряет исторический шанс стать непререкаемым моральным авторитетом для значительной части населения страны. Мне кажется, потому, что пытается занять не ту нишу, которая для нее предназначена.

Ю.Пивоваров. Это во многом связано и с фигурой первого лица современной Русской православной церкви, человека политического, социального, мощного и сильного.

Н.Соколов. Это связано с его биографией и способом его восхождения.

Ю.Пивоваров. Но есть еще и потребность властей и самого общества. Мы сейчас находимся в здании Института научной информации по общественным наукам Российской академии наук, самого большого академического гуманитарного института в стране, здесь раньше был партком, партбюро были в маленьких организациях, а партком — в больших, то есть это большая парторганизация. Члены некоторых парткомов, которые здесь находились, сейчас стали очень активными православными верующими. Обычные, неплохие люди. Я их спрашиваю, как так произошло, и они честно говорят, что раньше была какая-то «стенка», какая-то опора — партия, а теперь вот церковь. А что еще-то? Заметьте, весь этот альянс зюгановщины с церковью тоже не случаен. Куда слабым, сирым людям податься? А тут вроде бы русское, национальное и прочее.

Разумеется, многие люди, которые сейчас находятся у власти, известные чекисты, работавшие за границей, тоже стали православными: им тоже нужна, условно говоря, какая-то парторганизация. Церковь объективно — хочет она того или нет — становится именно этим: больше ничего нет. Ведь в обществе нет ни профсоюзов, ни политических партий, никаких мощных союзов, групп давления и прочего. Церковь — организация; как в ордынские времена, она осталась единственной организацией, отличной от государства. Мы должны и это иметь в виду и быть, если угодно, великодушными — в хорошем, высоком смысле слова. Потому что приходится долго выбираться из семи десятилетий ужаса. Солженицын считал, что русскому народу вообще сто или двести лет выбираться. В любом случае быстро это не произойдет. Это касается и церкви. Но без глубоких, фундаментальных изменений, как и в обществе, ничего не будет.

А.Голубовский. Есть еще одна очень важная вещь. Дело в том, что власть, особенно нынешняя, которая существует уже в течение двенадцати лет, весьма трепетно относится ко всяким символическим вещам. Гимн, почетные звания, профессиональные праздники и прочее. Вся эта ритуалистика, имеющая обычно советские корни.

Ю.Пивоваров. Власть пошла на совмещение. Смотрите, на фуражках российского офицера есть и двуглавый орел, и звезда. И то и другое. И над Кремлем звезды, несмотря ни на что.

А что вы хотите от церкви? Здесь, в Институте научной информации, служит одна дама, она в молодости была секретарем горкома комсомола по идеологии, то есть боролась с церковью. Я ей говорю: «А что это ты была такой вроде партийной, комсомольской, а сейчас в церковь пошла?» Она говорит: «Знаешь, Юра…» А дальше следует фраза, которую Булгаков должен был бы вставить в «Мастера и Маргариту»: «От нас скрывали, что Бог есть». Она хорошая, кандидат наук… то есть не темная… Вы представляете, что за народ? Скрывали, что Бог есть! А теперь, значит, было принято решение сообщить…

 [1] Владимир Легойда — председатель Синодального информационного отдела Московского Патриархата РПЦ, главный редактор журнала «Фома».

© журнал «ИСКУССТВО КИНО» 2012

2012-11-10

Выбор воздействия — 0020: Дегенеративная колонизация самих себя — разорванных, спутанных и помятых

А. Рубцов интересно обыгрывает концепцию карго-культа в анализе текущей ситуации в России:
09-11-2012 16:16:00

Барак «Россия». Островитяне

Почему Москва скоро будет для власти, как Западный Берлин в ГДР

Скоро Москва будет для власти, как Западный Берлин в ГДР. Но для полноценного тоталитаризма есть ряд ограничителей, а неполноценный — нонсенс, карикатура на самоё себя. Это как строить тюрьму, заранее зная, что будет пролом, который не заделать по определению. Или как заставлять людей верить в самолеты из соломы, когда кругом пачками летают настоящие и с грузом...

В предыдущей статье (№124 от 31.10.2012) описывалась нарастающая шаткость создаваемой конструкции. Она, может, и сойдет Владимиру Путину, чтобы досидеть, но непригодна для жизни, не говоря о развитии. Чем больше сейчас наворотят, тем труднее будет менять в будущем. Но для понимания происходящего перетряска мозгов нужна уже сейчас. Либо мы начнем делать про себя философические открытия, либо нас закроют как страну и нацию, хоть как-то различаемую в этой истории.

Бутылки и тюбики

Зачистив пространство идеологии, политики и гражданской активности, правящая команда выпускает в этот вакуум одного джинна за другим. Из тюбиков злобного мракобесия выдавливают такое, что потом не затолкать обратно.

Завтра лидер нации поедет уже не к рокерам или попам, а в казачий разъезд, закрывать выставку или спектакль по Набокову?

Конструкцию власти так размашисто укрепляют, что ее же вконец и расшатывают. Жуткая зараза — вирус произвольной изменяемости, к тому же заполошной. Страх порождает угар и спешку. На такой скорости мы не успеваем толком даже задуматься о том, во что превращают страну и в какой pussy мы уже. Если можно на корню менять строй при той же Конституции, значит, в стране нет ни Конституции, ни легальной власти — одна обезумевшая политическая воля. Потом напишут: когда дым рассеялся, на площадке не было ни Путина, ни самого государства. Строго говоря, государства уже нет, и даже руины не защищены от произвола. В политической науке в таких случаях любят говорить о проблеме «стато», откуда пошли все state и проч. Вот-вот...

Слова и вещи

В моменты нестабильности, на сквозном транзите, особенно необходим адекватный язык описания. Слова есть: конституция и законы, легальность и легитимность, партии, выборы, оппозиция... Но реалии далеки от смыслов.

Однако сейчас важнее то, что вообще вне языка: предметы почти не видимые и не обсуждаемые — «непромысливаемое». Помимо конструкции власти есть природа сил, которые эту конструкцию держат. А по какому праву здесь вообще правят? На каком основании люди позволяют себе риторически конструировать «большинство», а потом рулить и болтать от его имени? Если это «государство» постоянно делают инструментом воплощения залихватских проектов в области контроля и собственности, значит, мало этот инструмент по-разному затачивать и передавать из рук в руки, даже если эти руки с каждым разом все чище при горячей голове и патологически холодном сердце. И не в Конституции даже дело, а в том, что до нее и за ней, в том числе в нас самих.

Это тоже «вертикаль», но не организационная, а сущностная. Мы открыли сундук власти, увидели в нем привычные политические вещи и собрались их перетряхнуть: что-то выбросить, заменить, подлатать и пересыпать порошком от авторитаризма... Но как только встает вопрос, почему ревизии этого барахла до сих пор не дали результатов, тут же открывается еще один слой, а там второе дно, под ним еще одно, такое же ложное... Когда же по соседству шкаф с книгами по философии политики и государства, этот сундук и вовсе превращается в бездонный колодец, только сверху прикрытый писаными законами, но в глубине скрывающий микрофизику власти и ее метафизику. Там сплошь нерешенные и даже не поставленные вопросы — а значит, и место ответов, необходимых для жизни, но которых у поверхности нет и быть не может.

Карго в квадрате

Вся глубина пропасти между привычными образами и ускользающей реальностью видна на примере движения российских самолетопоклонников.

Теперь мода любое подражательное, чисто внешнее заимствование описывать через «культ карго», уподоблять примитивным, магическим верованиям. Сюда сваливают все, начиная с имитации законности и права в политике («как у белых людей в пробковых шлемах») и заканчивая детским курением, гламуром взрослых и даже псевдонаукой — как учил еще Р.Фейнман. Скоро карго станет таким же поверхностным хитом, как и «стационарный бандит» — слишком эффектно.

Напомню вкратце: карго – это божественный груз, та же каша небесная. Речь о сверхновых религиях, возникших к концу XIXвека на океанических островах, жители которых вдруг увидели необычных людей с волшебными предметами явно божественного происхождения. Но вне науки, как правило, имеют в виду взрыв таких верований в Меланезии периода Второй мировой. Америкосы понастроили там военных баз и навезли тонны явно потусторонней техники и продуктов. Поскольку работа «белых человеков» сводилась к открыванию ящиков и банок, аборигены сообразили, что все это богачество никем не произведено и падает не просто с неба, а от богов. Какое-то время они подрабатывали у пришельцев проводниками и женщинами, но исход этой красивой истории в представлениях блоговой антропологии трагичен: «нигры» перестали заморачиваться что-либо делать сами, а джедаи из джи-ай, порвав узкопленочных японцев, ретировались в свой лучезарный Пиндостан, спихнув бульдозерами в море лишние джипы, ящики и прочие ништяки. Как следует далее из апокрифов и хроник Lurkmore (разновидность интернет-энциклопедии), «охреневшие без привычной нямки «нигры» решили общаться с духами сами», построили совершенно натуральные самолеты и аэродромы из прутиков и соломы и стали маршировать, украсив голые торсы нарисованными прямо на коже погонами, орденами, пуговицами и сакральными эмблемами «USA». Чем дали незабываемый пример имитации российскому казачеству, а также политикам и политологам, научив их принимать на нашей туземной почве технику западной демократии без понимания имманентной природы ее производства.

В этой картине мира наш политический ландшафт видится сплошь заставленным муляжами. Выборы, законы, право — а по сути те же взлетные полосы из дерева, радиовышки из бамбука и точная имитация сигналов посадки... чистому небу. И ожидание чуда от исполнения на православной земле электоральных ритуалов. Все это уже описано как карго-культ от отечественного производителя и засмеяно до дыр.

Но триумфальное шествие карго на этом не заканчивается. Туземцы - они и в России аборигены. Передовая аналитика сам концепт карго тоже приняла как груз с неба, который надо не производить, шевеля собственными мозгами, а брать готовым у других, чтобы припечатывать своих. Работает целый конвейер по наклеиванию ярлыков карго. Вроде по науке, а по сути те же деревянные наушники и антенны из лиан, но уже в методологии. Иронию и легкий троллинг, принципиальные для правильного постструктурализма, заметили не все: развлечение с карго ума не требует. Возникли две карго-касты, нижняя и верхняя: одни изображают белых людей, играя политическими фонариками и зажигалками от «мирового цивилизованного» — другие язвительно комментируют этот цирк... и при этом сами косят под особо белых, свысока разоблачающих смешное карго соплеменников.

Так концепт карго сам стал культом, но уже в квадрате, второй степени — метакарго. Этот культ еще смешнее, потому что тот все же про богов, а этот, если честно, про себя.

Критика и самокритика

Белые люди на то и белые, что недолго измывались над островитянами. Они оценили это свое научное глумление как род колониальной антропологии, за что сами себя высекли.

Нам это важно в контексте теории внутренней колонизации от В.Ключевского — А.Эткинда. В России ведь все в одном, и метрополия и колонии. Что-то многовато развелось у нас помимо государства «единственных европейцев». Если мы хотим высокой науки, а не публицистики (а я всегда только ее и хочу), надо умерить язвительность и по примеру умных антропологов более не считать примитивные имитации только бредом (хотя как звучат имена этих культов, например, «безумство Вайлала»!). Слишком просто все сводить к отклонениям от правильного мира белых, которые якобы обходятся вовсе без имитаций и магии. С концом модерна пришло понимание, что здесь все относительно и исторично: вопрос пропорций и времени.

Это открывает новые планы. Весело и достоверно выглядит припечатывание как типичного карго Сколково, Роснано, олимпиад, чемпионатов, айфонов и мостов. Однако надо понимать, что эти имитации основаны на иной магии, реально эффективной.

Если аборигенам перепадают лишь парашюты с гуманитарной помощью и ящики с погибших кораблей, то у нас с бюджетного неба сыплется золотой дождь, намертво скрепляющий веру в святость подаренной свыше власти. РПЦ в этом раскладе не исключение.

Есть и гибриды (не путать с Гебридами, где чистое карго). Теперь у чиновников при науке слепой культ индексов цитирования, импакт-факторов и прочей библиометрии. Метод отчасти работает при оценке результативности в точных науках и естествознании, но это классическое карго в отношении нашего социально-политического и гуманитарного знания: нас там не цитируют, потому что не читают и не должны. Здесь «магия цифр» не привлекает блага, а нужна для их урезания — хотя бы и ценой дискредитации родной науки в обществе и мире.

Имитируют и свои же образцы. Лишь строгий научный анализ отделит в нашем православии истинную веру от корыстных имитаций с целью привлечь ресурсы — статусные, организационные и финансовые (точно не с неба).

Политическая техника из соломы и стали

Главная интрига — в политике. Ее как раз проще всего описать как типичный культ карго: и сам политический театр, и магическую политологию. Но и здесь срабатывает «карго в квадрате».

Дело в том, что наша политическая система одновременно и не вполне «как у белых», но и не чистое карго. Скорее это гибрид, сросток того и другого. То ли магия с элементами реального, то ли техника с элементами магии. Возможно, в этом симбиозе упаковано важное для понимания. Не зря о. Г. Флоровский писал: «Российская культура — вся она в перебоях, в приступах, в отречениях, в разочарованиях, изменах и разрывах. Всего меньше в ней непосредственной цельности. Русская историческая ткань так странно спутана, и вся точно перемята и оборвана... Издавна русская душа живет и пребывает во многих веках и возрастах сразу [...] Несоизмеримые и разновременные душевные формации как-то совмещаются и срастаются между собой. Но сросток не есть синтез. Именно синтез и не удавался».

Действительно, в нашей политической технике натуральное и имитационное (металл и солома) перепутаны хитрейшим образом: все зависит от оптики зрения. Так, если рассматривать новые легислатуры Кремля сами по себе, то это чистое карго: народ уверяют, что это все «как на Западе», хотя по сути ничего общего и даже от формы взяты ошметки. Но если учитывать остаточную сопротивляемость закона этому угару, то зона карго сокращается: там есть и что-то упругое. То же с выборами, которые имитация, но одновременно и реальная проблема. Важно ведь не только, что происходит, но и что могло бы быть, если бы хотелки режима были реализуемы сразу и вполне. Этот наш барак был бы уже и вовсе лагерным. Исследование природы этой сопротивляемости сделает более понятным, чего ждать и что делать, а заодно убавит охоты высмеивать туземных либералов якобы с позиций дважды западного мировоззрения.

Бывает и «карго наоборот». Там железные самолеты улетели, и вместо них построили бамбуковые, чтобы снова прилетели железные. У нас самолет остался, но сама власть методично отрезает от него и без того дефицитные железные части, меняя их на соломенные, — чтобы никто никуда не летал и лишнего не приманивал. Недострой завершают… до состояния макета.

Зато это прочищает: чем больше соломы в нашей политической технике, тем меньше у людей карго-иллюзий. В итоге страна делится на противников дегенеративной колонизации самих себя, и на племя карго, которому фиктивные модели ближе, потому что в головах солома, пока еще кормят, а некоторым даже перепадают ништяки — должности, квартиры, мелкие сувениры от главного... Рубеж между этими племенами власть пытается сделать государственным: протест выдавливают во «внутреннюю заграницу». Скоро Москва будет для власти, как Западный Берлин в ГДР. Но для полноценного тоталитаризма есть ряд ограничителей, а неполноценный – нонсенс, карикатура на самоё себя. Это как строить тюрьму, заранее зная, что будет пролом, который не заделать по определению.

Или как заставлять людей верить в самолеты из соломы, когда кругом пачками летают настоящие и с грузом.

Автор: Александр Рубцов, руководитель Центра исследований идеологических процессов Института философии РАН

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/comments/55352.html